Совершенно недостаточно сказать, что проблема войны составляет в наше время одно из несчастий, терзающих сознание человечества, потому что на самом деле это самая ужасная из всех проблем, это вопрос жизни и смерти человеческого рода, самой судьбы цивилизации. Практически все люди – даже поборники войны и те, кто предоставляет оружие, — согласны с тем, что война – это ужасное зло. Только извращенные садисты могут защищать войну ради самой войны как военную ценность. Очевидно, что решительное осуждение войны неизбежно, едва мы прилагаем к ней любой абсолютный нравственный критерий, особенно критерий христианский. Но война происходит в сфере относительного и неопределяемого. Война иррациональна и не подвластна рациональным влияниям. Трудно обвинять людей в безумии войны потому, что человек часто хочет быть сумасшедшим и выбирает для себя безумие, чтобы погибнуть. Война связана также с коллективной бессознательностью. В своем подчинении таких инстинктам люди ищут гибели.c Было бы ошибкой рассматривать проблему войны отвлечённо, применяя абстрактные моральные критерии в отрыве от той реальности, с которой мы имеем дело. Л. Толстой был единственным человеком, который последовательно смотрел на войну абстрактно, и при этом очень логично, с его точки зрения, отрицал не только войну, но любые формы сопротивления. Он отвергал и государство, потому что государство всегда использует силу и принуждение. Государство в огромной степени создано войной и ради войны. Учение Толстого о непротивлении соединялось с глубокой религиозной верой в то, что как только люди прекратят сопротивляться злу силою, как только они воздержатся от насильственных действий, Сам Бог вмешается и истина восторжествует.
Такое понимание происходит от своеобразного понимания зла Толстым. Я думаю, что в учении Толстого содержится великая правда. Он сумел пробудить христианскую совесть, что было великим достижением, если мы вспомним, как невероятно бесстыдно вели себя христиане в истории. Но по причинам, о которых у меня сейчас нет времени говорить, я убежден, что совершенно невозможно принять абсолютный отказ Толстого от любых форм противления злу и борьбы. Между тем, любая другая точка зрения, отличная от толстовской, не является последовательно абсолютной или максималистской. Сегодня нам нужно именно такое активное противление войне, борьба ради окончания войн; я почти готов сказать «война» против войны!
Я думаю, что в учении Толстого есть великая правда. Он сумел разбудить христианскую совесть, а это — величайшее достижение, особенно если мы подумаем об ужасно бессовестном поведении христиан в ходе истории. В то же время необходимо активное противодействие войне в любой ее форме, борьба против неё. Я почти готов провозгласить «войну против войны».
Нельзя говорить о войне отвлечённо, потому что вопрос о ней нельзя изолировать от других, общих социальных проблем нашего времени, как и от множества других вопросов, мучающих человечество. У этой дилеммы есть два аспекта. Во-первых, христианская совесть должна осудить войну как величайшее из зол. (Это прежде всего долг Церквей). Во-вторых, стоит вопрос о том, как мы можем на деле остановить войну, как мы можем сделать ее невозможной.
Первая часть проблемы сравнительно ясна и проста, поскоПервая часть проблемы сравнительно ясная и простая, ведь это просто вопрос совести, которая должна сделать выбор между добром и злом. Вторая часть проблемы намного сложнее и запутаннее. Трудно поверить, что возможно уничтожить войну и волю к войне в нашем современном капиталистическом устроении общества, с нашими современными националистическими государствами, которые все отстаивают свой суверенитет. Война почти неизбежно следует из современного социального порядка. Мы должны изменить этот порядок, чтобы сделать войну невозможной. Марксисты правы, когда говорят, что империалистические войны порождены капитализмом. Но в своем стремлении к схематизации они искусственно упрощают проблему. Борьба с войной должна быть индивидуальной и социальной, духовной и политической. Прежде всего эта борьба должна идти в душах людей, и лучше всего это должны сознавать христиане. Но в то же время это сражение идет в обществе, внутри социального порядка, и мы не можем надеяться на запрет войны, не участвуя и в этой битве.
Лига Наций есть важный показатель перемены, происходящей в истории взаимоотношений народов. Но Лига Наций сама по себе не ставит вопроса о духовном изменении человека и не озабочена радикальным социальным изменением общества. Она работает в контексте наличного порядка и основывается прежде всего на принципах либеральной демократии.
Другая причина, делающая невозможным решение проблемы войны абстрактными способами, является тот факт, что война в прошлом и современная война это два очень разных явления и оценивать их следует по-разному. До известной степени можно сказать, что войны прошлого имели не только отрицательное, но и положительное содержание, что иногда они могли быть меньшим злом, могли даже помогать распространению цивилизации, что они были связаны с рыцарскими добродетелями верности, чести и отваги – этого никогда нельзя сказать о войне современной. Война в наши дни есть космическая катастрофа, угрожающая нам распадом цивилизации и национального бытия, не имеющая ничего общего с какими-либо достойными чувствами и не требующая их.
Когда мы задумываемся о войне не отвлеченно, не в целом, а очень конкретно, как о чем-то происходящем сейчас, в наше время, в нашем мире, известном нам, мы поймем, что это самая ужасная из существующих форм зла и что все наши силы должны быть направлены на то, чтобы сделать ее невозможной. Сама рационализация современной войны есть именно то обстоятельство, которое делает войну окончательно гнусной, окончательно бесчеловечной. Сегодня с кровью и насилием, ужасными жертвами связаны и революции, так что человек не может простодушно и чистосердечно желать революции. И все же, если бы сейчас произошла революция, которая сделала бы войну невозможной, она была бы наименьшим злом и даже оказалась бы настоящим благословением. Более того, мы должны помнить, что война в любом случае ведет к революции. Есть лишь одна трудность – революция должна произойти не в одном лагере, а сразу в обоих!
Отношение христианства к войне было в истории сложным, различалось в разные эпохи. Нельзя сказать, что эта история делает честь христианству, на самом деле она гнетет христианскую совесть и требует от нас покаяния.
В ранние века христиане всегда сопротивлялись войнам, поскольку считали их грехом, потому, что не имели собственного государства. Христиане и римские легионы – вот величайший контраст в понимании правды, на которой основывается жизнь. Это был пример столкновения в мире двух принципов – Бога и Кесаря. Люди должны были выбирать, поклоняются они Богу или Кесарю. Результатом этого было преследование и мученичество христиан. Благодаря крови мучеников была одержана духовная победа над тоталитаризмом царства Кесаря. Но с Константина Великого христиане стали меняться. Внешне христианская Церковь победила империю, но на самом деле империя стала господствовать над Церковью и успешно подчинила ее. Римские легионы победили.
Это было началом того, что можно назвать константиновской эпохой в истории Церкви, эпохой крайнего сближения Церкви и государства и огосударствления Церкви, эпохой, которая сейчас близка к завершению. Со времени Константина Церковь изменила и отношение к войне. Она начинает благословлять войну так же, как она благословляет и освящает государственную власть. На сцене появляется «христолюбивое» воинство. Церковь даже заходит так далеко, что угрожает отлучать всех, кто отказывается участвовать в войне. Блаженный Августин частично оправдывает войну, желая доказать, какие христиане хорошие граждане. Аргументы для оправдания войны брались не из Евангелия (это было бы невозможно!), а из Ветхого Завета. Позднее мы видим, как Кальвин на Ветхом Завете основывал свое христианское государство. Лютер учил, что лишь душа христианина свободна, а его тело остается подданным государства. Христианская мысль изощряется в попытках оправдать войну и не жалеет софизмов, чтобы достичь этой цели.
Характерно для Средних Веков, что в то время христианство принимали, насаждали и защищали люди с воинственными инстинктами, воины по натуре. Христианство стремилось смягчить и преобразить варварские и задиристые элементы человеческой натуры и ее кровожадные инстинкты, так что стал появляться идеал рыцарства, идеал благородной воинственности. Но в целом проблема смысла и оправдания войны не рассматривалась. Гуманисты Ренессанса как Эразм и другие противостояли войне. Теперь уже не столько официальная Церковь (которая всегда была связана с государством), но главным образом секты заняли твердую и бескомпромиссную позицию по отношению к войне. Первыми эту линию приняли Фокс и квакеры, которые наиболее радикально отрицали войну и в этом отношении были очень близки к Толстому.
В наше время христианство оказалось под влиянием победившего капитализма. Христиане оправдывали колониальную политику, связанную с европейским капитализмом и приведшую к войне. Нас особенно поражает тут факт, что люди с церковным сознанием, люди, бывшие лидерами Церкви, не смогли остаться независимыми от царства Кесаря и оказались под контролем господствующего политического строя. Руссо предлагал изгнать всех христиан из демократической республики, потому что они плохие граждане. Это старый римский мотив. Правящий слой христиан хочет доказать, что христианство неопасно для Царства Кесаря, что христиане могут быть хорошими и послушными гражданами любого государства. Но, как уже было сказано выше, Константиновская эпоха в истории быстро движется к завершению. Это происходит разными способами. В России этот процесс идет с особой жестокостью, ведь тут Церковь должна порвать с идеей священной империи. Отказ от военной службы по религиозным убеждениям есть один из симптомов конца этой эпохи. Он также означает, что христианское сознание стало более чувствительным, хотя оно еще не пытается разрешить вопрос войны, который есть социальный вопрос.
В наше время следует окончательно и безвозвратно покончить с любым романтизмом по отношению к войне. Не должно быть более места для такой романтизации, ведь на самом деле она была разрушена диалектикой войны. Современное военное дело более не есть столкновение и борьба людей, которая требует человеческой доблести. Сегодня военное дело есть чисто техническое дело, борьба химических лабораторий. Развитие техники войны есть одно из самых ужасных явлений в жизни современного человечества. В руки современному человеку даны такие орудия уничтожения и смертоубийства, что все предыдущие оружия кажутся в сравнении с этим лишь детскими игрушками. В прошлом войны были в основном локальными, они никогда не могли уничтожить целые народы и цивилизации. Современная война стремится быть всемирной и угрожает стереть с лица земли целые народы и цивилизации.
Технология современной войны, вооружающая людей ужасными орудиями уничтожения, с новой силой ставит нас перед проблемой духовного и морального состояния человека и человеческого общества. Война характеризуется безумной формой диалектики, которая заставляет её подчиняться только ее собственным законам, но которая в конечном счете разрушит саму возможность войны — правда, лишь после того, как человек вытерпит ужасные страдания.
В древности войны были связаны с убийством и кровопролитием, но в них было нечто человеческое, сравнительно с современной войной, которая более не имеет ничего человеческого. Война становится поистине чем-то сатанинским. Нет ничего отвратительнее романтической идеологии войны в современном фашизме, национал-социализме и т.д. Молодежь поддается этому искушению, нимало не понимая, что сама становится оружием массового уничтожения человечества, добычей темных и бесчеловечных сил. Было бы ошибкой думать, что война есть результат активности человека. Напротив, она подразумевает, что человек пассивен, послушен нечеловеческому, она означает, что человек находится в состоянии рабства. Современная техника, пожалуй, требует от человека героизма, но только не военная техника, которая, как мы сказали, превращает человека в оружие и подчиняет его стаду. С доблестью и усилием связана, скорее, техника, которая покоряет природу.
Современность трагична, потому что человечество держит в своих руках инструменты, ведущие к полному уничтожению и смерти, и в то же время ужасно понизилось признание высшей ценности человека и человеческой жизни. Современный мир более не признает ценности человеческой личности, он стоит на ненависти, в нем ценность человеческой жизни приравнена к нулю. Жажда крови и воля убивать совершенно отравили современного человека. Кровь, пролитая в мировой войне, словно пропитала саму сердцевину тех, кто принадлежит к послевоенному поколению, и отравила их. Жажда крови и убийства во многих людях стала тесно связанной с предчувствием своей смерти. Они считают эту позицию наиболее смелым выходом из ужаса и безнадежности современной жизни. Это особенно верно относительно современной немецкой молодежи. В этом случае романтизация войны равнозначна романтизации смерти. Все, кто пытаются оправдать эти инстинкты и поощрять их, являются преступниками. Наша эпоха более всего отчаянно нуждается в умении ценить человека максимально высоко, признавать ценность каждого человека, даже самого ничтожного, потому что каждый человек несет внутри себя образ и подобие Божие. Поэтому никогда нельзя считать человека средством для какой-то цели или превращать его в орудие в руках государства, которое послужит его экспансии и будет потворствовать его стремлению к превозношению собственной нации. Во всяком случае, такова христианская точка зрения. Для христианства человек стоит бесконечно выше государства и он бесконечно драгоценнее государства – человек уникален, он неповторимая личность. Техника войны отвергает человека, отвергает вообще человечность, ею движут бесчеловечные силы и принципы.
Основания, по которым христианство осуждает войну, не совпадает вполне с гуманистическими основаниями. Безрелигиозный гуманизм не понимает высшей ценности человеческой личности, которую признает христианство, и слишком часто рассматривает человека только как социальное существо, детерминируемое обществом. Поэтому он старается так изменить общество, чтобы возросла ценность человеческой жизни. Христианский же взгляд на отношения людей определен тем фактом, что наш ближний есть наш брат во Христе, что он несет в себе образ Божий, даже если этот образ затуманен или недопроявлен. Война есть зло и грех не с точки зрения «человечества» или человеческого общества, но прежде всего с точки зрения отдельного человека. Поэтому все гневные выпады сторонников идеи войны с «человечеством» (которое они считают абстракцией в сравнении с такими концепциями как народ или «представитель нации») совершенно не попадают в цель. С христианской точки зрения каждая живая личность есть намного большая реальность чем любой «представитель нации» или любой народ. Война есть антиперсоналистическая сила, которая относится к людям лишь как к пушечному мясу, как к материалу, который потребуется для упрочения власти государства. Даже в идее воинственного рыцаря было нечто личное, требовавшее личной доблести. Современная война совершенно лишена этого элемента. Вооружения и подготовка к войне подрывают сами государства, которые используют эти средства ради большей власти и независимости, они составляют те силы, которые дегуманизируют человека и лишают его личности. Для христианской совести такое положение дел совершенно невыносимо.
Теоретик национал-социализма, главный юрист Третьего рейха Карл Шмидт защищает идею, что различие справедливого и несправедливого не относится к отношениям между нациями и государствами, для которых значимы только категории «друг» или «враг». По отношению к врагу все дозволено. Таким образом, международные отношения определяются эротическими мотивами, эротическими влечениями и отталкиваниями, а не этическими мотивами. Война есть нечто, рожденное эротическим влечением к собственной нации и эротическим отвращением от чужой, независимо от любых нравственных ценностей. Схожие теории разделяют люди, считающие себя христианами, но потерявшие христианскую совесть. Кажется, они решили, что личные отношения людей могут оставаться христианскими, в то время как отношения между нациями стали скотскими. Как будто за любыми социальными действиями не лежат индивидуальные, личные действия! Это составляет тот самый дуализм, который христианская совесть не может и не должна более терпеть.
Было бы ошибкой воображать, что, поскольку с христианской точки зрения война осуждена как величайшее зло, христиане должны вести себя как овцы, должны быть пассивны и отказываться от борьбы. Справедливо обратное – они были овцами в прошлом, когда пассивно повиновались войне, молчаливо соглашаясь быть орудиями властей и правящих классов, для которых войны необходимы и выгодны. Люди, которые отказываются нести военную службу из-за соображений совести, потому что их христианская совесть требует от них действовать таким образом, ведут себя не как овцы, напротив, они действуют как герои. Следует активно сражаться с войной, прекратить быть пассивными и покорными перед ней. Воинственные инстинкты глубоко укоренены в человеке, и было бы неправдой сказать, что эти инстинкты всегда злые и животные. Это инстинкты сражения. Хорошо известно, что Прудон был очень своеобразным апологетом войны. Он говорит в своей книге «La Guerre et la Paix»: [«Война и мир»]: «Je conclurai contre le statu quo guerrier, contre les institutions du militarisme, contre sa poésie, contre ses mœurs. Mais c’est que je crois, non point à une abolition, mais à une transformation de la guerre, et par là seulement à une rénovation intégrale des conditions de l’humanité en tout ce qui touche la religion, les idées, le droit, la politique, l’art, le travail, les relations dû famille et de cité. Sans cette foi intime, que je tiens de la Révolution, je m’abstiendrais, comme d’un blasphème, de toute parole contre la guerre».
«Я подам голос против военного status quo, против учреждений милитаризма, против его поэзии, против его нравов; но только не потому, чтобы я верил в возможность уничтожения войны, а потому, что я верю в возможность ее преобразования, и в возможность чрез это преобразование совершенно обновить формы человеческой жизни во всем, что касается религии, идей, права, политики, искусства, труда, отношений семейных и гражданских. Без этой задушевной веры, вынесенной мною из революции, я бы счел преступлением малейшее слово против войны, и смотрел бы на приверженцев вечного мира как на гнуснейших лицемеров, как на бич цивилизации и язву общества» (Прудон П. Война и мир. Исследование о принципе и содержании международного права. - М.: Изд. А. Черенин и К, 1864. – Т.1. – С.53-54)
Психология абстрактного пацифизма есть психология ложная. Борьба, в которой милитаристские инстинкты преображаются, может быть борьбой за правду или борьбой с силами природных стихий. Милитаристские инстинкты следует перенаправить и использовать против войны. Великий русский мыслитель Н .Федоров, рассматривавший войну как выражение небратских отношений между людьми, но не бывший психологически «пацифистом», не предлагал уничтожить войска, а предлагал использовать их для победы над силами природных стихий, чтобы подчинить природу человеку. Война так деградировала и в своих средствах, и в своих мотивах, что она более не требует от человека личного героизма. На войне, которая ведется «в современном стиле», жизни мирных людей находятся под такой же угрозой, как и жизни сражающихся, и даже под еще большей угрозой. Но есть много вещей, которые требуют героизма от человека и даже обращаются к его милитаристским инстинктам, если их можно сублимировать и преобразить. Героизм, например, и даже личный героизм желателен для современного технического завоевания природы и для борьбы с целью покончить с войной. Героизм необходим для активного сопротивления современному массовому психозу национализма, стоящему на авторитете и власти; для сопротивления ложному патриотизму, который стоит не столько за любовь к своей стране, сколько за ненависть к другим странам. Война делается возможной лишь благодаря существованию массовой психологии, пассивной и рабьей. «L’armée est aveugle et muette» [«Армия есть глухонемой»], говорит Альфред де Виньи. Если сегодня личная совесть, личное самосознание и личная воля готовы сражаться за правду, нет сомнения, что к этому сражению отнесутся плохо. Поэтому будет необходим активный протест против людей, остающихся пассивными орудиями коллективного подсознательного. Таким образом, борьба с войной есть прежде всего духовная борьба, борьба за личность, за свободу человеческого сознания, за разоружение человеческих душ. Это сражение с отвратительной и безответственной романтизацией войны, с идеализацией рабьих инстинктов стада. Человек может и должен начать эту битву сейчас, независимо от того, каков сейчас мир. Но реалистическое преодоление войны означает, что только духовного возрождения недостаточно, что должно произойти глубокое изменение в обществе. Война тогда может окончательно прекратиться, когда будет свергнут суверенитет национальных государств и установлена федерация наций. Это будет выздоровление от болезни этатизма. Должны быть национальные культуры, но не национальные государства. Войны прекратятся, когда исчезнет капиталистическое устройство общества, в котором существует частная торговля оружием и производство пушек и ядовитых газов ради обогащения и прибыли, которое требует вооружений и разжигает войну и в то же время готово тайно продавать врагу военную технику. Когда война исчезнет, это будет означать и более справедливое распределение богатства между народами, тогда как при настоящем общественном устройстве войны поощряются по экономическим причинам, теряя последние признаки благородства, рыцарства, героизма и становятся самым самым гнусным и подлым явлением жизни, позором человечества. И Божья, и человеческая правда должны подняться против войны.