Доклад, прочитанный на собрании (памяти Н. А. Бердяева, 16-го октября 1948 г. в Париже.
Оп. Новоселье. - 1949. - №39-41. - С. 139-138 (сразу после статьи Бердяева о Толстом)
Всем известно, что покойный Николай Александрович Бердяев не был отвлеченным философом. По его собственным словам, "желание познать мир" сопровождалось у него "желанием изменить мир". Подлинная философия для него всегда была борьбой. Овг был противником аристократического самозамыкания и интеллектуального снобизма. Отсюда особенность многих его писаний, лишенных всякой технической замысловатости, очень страстных, очень живых, очень доступных, несмотря на их высоту и глубину. И отсюда также ряд статей почти публистического характера, в которых покойный откликался на темы дня, на темы даже злободневные — выражаясь газетным языком.
Низкий уровень большей части нашей печати, низкий уровень людей, живущих в узко-политическом плане (в плане политических мифов и схем) привел к тому, что в глазах многих, одип из величайших мыслителей нашего времени, одип из немногих подлинных пророков превратился в публициста и политика. Имя человека, стремившегося "постигать смысл происходившего с миром и человеком", пытаются до сих пор использовать в целях самых демагогических, которые он глубоко презирал.
Говоря об отношении Николая Александровича к мировому кризису и новой эпохе, вге стоит, конечно, разъяснять недоразумения, вызванные непониманием, искажением, снижением его мысли. Не стоит также говорить здесь о точках зрения покойного на отдельные явления современности: фашизм, коммунизм, национализм и т. д., о которых он немало писал. Все суждения Бердяева по этим частным вопросам были, в конце концов, лишь отражением его миросозерцания, его критериев религиозных и фалософских, его историософской мысли, его историософского диагноза. Именно этого диагноза, именно этой историософии мне и хотелось бы коснуться в самых кратких словах.
Я думаю, что не ошибусь, если скажу, что тема мирового кризиса была обновлена Бердяевым и поставлена им с предельной остротой и глубиной. Все или почти все, что говорилось до него об этом, кажется после его трудов ущербленным и мелким. Тема кризиса почти всегда сужалась, мысль ограничивалась каким-то дробным или провинциаль- ным подходом, упиралась в тот или иной миф. Речь шла об упадке России или об упадке Европы, об упадке буржуазного мира или хри- стианской культуры, католичества или православия. Говорилось о мис- сии Востока или Запада, о миссии нации или миссии класса. Кризис рассматривался или в плане романтическом, связанном с идеализацией прошлого, с сожалением о прошлом, или в плане хилиастическом, в плане перенесения золотого века из прошлого в будущее.
Все эти ограничения и соблазны для Бердяева не существовали. Он, конечно, не отрицал многообразия жизни, различия культурных миров и национальных судеб, но эти явления были для него лишь про- изводными и второстепенными, лишь аспектами более глубокого про- цесса. Его мессианизм был общечеловеческим. Кризис был для него не кризисом отдельных органических образований или человеческих групп, а кризисом всего человечества, всей человеческой истории, кризисом человеческого сознания B его высших проявлениях, определяющих сознание масс.
Схематизируя и упрощая его центральную идею, можно сказать, что вся история человечества была для Бердяева историей восхожде- ния падшего человечества, историей творческого подъема человека, историей борьбы духовного начала с началом органическим, историей освобождения духовного человека от рабства феноменального мира. Он не признавал наивного эволюционизма, не верил в наивный авто- матический прогресс, но вера в силу духа, в силу творчества, была его основной верой. По его словам, пусть сложными, кривыми путями, через падения и срывы, человеческое сознание все же возвышалось и углублялось, освобождаясь от первобытной связанности природой, от магизма и натурализма древних религий.
Евангельское Откровение было для него центральным моментом истории. Но в Откровении он видел не односторонний акт Божества, а как бы встречу человека с Богом, ставшую возможной лишь когда человеческое сознание стало способным восприять понятие о Боге- Духе, о Боге-любви, о Богочеловечестве, когда оно, хотя бы в лице немногих, созрело достаточно, чтобы преодолеть старые космо-морфические или социо-морфические представления о Боге-силе или о Боге- властителе. Момент пришествия Христа был, тем самым, для Бердяева моментом прорыва человечества в иной план, моментом восхождения его на новую ступень сознания. Но далее, после этого взлета, после этого просветления было новое снижение, новое затемнение. Древние понятия воскресли в историческом христианстве, план закона и при- нуждения заслонил план свободы и любви. Царство Божие преврати- лось либо в идею земного царства, либо отодвинулось в иной, загроб- ный мир. Бог как бы отделился от человека, стал опять либо Богом философов, либо подобием земного, карающего царя.
Но если произошло то, что Бердяев называл "объективизацией" Откровения, если евангельская истина оказалась в плену у старых представлений и схем, то, с другой стороны, человеческое творчество не иссякло и в сложной борьбе с инерцией, внутренней и внешней, человеческое сознание продолжало развиваться и расти. Было как бы два параллельных и порою сплетающихся процесса: процесс окосте- нения и одряхления объективизированных форм средневековой антич- но-христианской амальгамы и процесс исканий, в котором, часто за- блуждаясь и плутая, творческая мысль стремилась преодолеть ограни- ченный, неправедный, гнетущий мир, который консервативная мысль утверждала как необходимую данность.
По Бердяеву, кризис старого, привычного мира наступил не по- тому, что человек стал греховнее и хуже, а потому, что он стал зрелее и, отчасти, добрее несмотря на вспышки варварства, пере- живаемые нами. Не так давно, говорил он, совесть мирилась с пыткой на земле и вечными муками в аду. Наша совесть с этим не мирится. Наше интеллектуальное сознание стало шире и сложнее, наша душа обогатилась новыми ощущениями. После философского опыта послед- них столетий от Петрарки до Руссо, от Канта до Достоевского, Кир- кегарда, Маркса и Нитцше (эти имена и называл чаще всего), нельзя мыслить так, как прежде. И наконец, позитивная наука раскрыла нам новые области мироздания и человеческой души, опрокидывающие в корне все привычные представления.
Рушится старый, статический мир, рушится древний космос. Человечество потеряло старые устои. Оно тоскует и мечется, оно впа- дает в болезненные ереси. Но эти аспекты кризиса не были для Бер- дяева основными. Кризис был для него не явлением вырождения, а кризисом роста. В крушении статического мира он видел освобожде- ние, в бунте против старых форм торжество живой, растущей души. Даже современный атеизм не был для него восстанием против Живого Бога, а лишь диалектическим моментом в борьбе против устарелых форм религиозного сознания, против исторических наслоений, засло- нивших или исказивших новозаветное откровение. Выход из кризиса он видел только в одном: в движении вперед, в духовном дерзании, в подъеме на ковую ступень сознания, в победе духовного над орга- ническим.
Тут привходит другая тема, о которой он много писал: в самом деле, современный человек стоит лицом к лицу не только со старым миром объективизации, но и с новым миром техники - не природным и не человеческим. Продукт человеческого творчества, техника полу- чила как бы самостоятельную жизнь: на смену миру органическому она несет мир бездушной организации, где человек теряет свое лицо, где он подавлен чудовищной абстракцией. Борьба человека ведется, следовательно, и должна вестись в двух направлениях: не только за преодоление материального, первобытного, слишком земного в чело- веке, не только против старых форм рабства, но и против нового раб- ства социального и коллективистического, порождаемого техникой, за обуздание техники, не в порядке романтического отказа от нее, но в порядке подчинения ее свободной личности.
Чем же будет новая эпоха, рождающаяся в этой мучительной борьбе? Передать ответ Бердяева невозможно в нескольких словах: именно тут его пророческая мысль особенно глубока, особенно отлич- на от привычных мессианских доктрин. Очень упрощая, можно, я думаю, сказать, что новая эпоха явилась Бердяеву как бы новым, более полным раскрытием Откровения, новым движением человека к Богу, получающим новый, встречный ответ. "В нашей религии духа", писал он, в религии свободы, все явится в новом свете: не будет ни власти, ни санкций, исчезнет кошмар юридического толкования христианства и кошмар вечного ада. Она будет основана не на суде и карах, но на творческом развитии, на преображении, на уподоб- лении Богу".
Откровение природное, откровение историческое, откровение Св. Духа так мыслил Бердяев основные этапы истории. Но третья эпоха, которую он предрекал, наступление которой он предвидел вслед за страшным периодом тьмы и блужданий, не являлась для него окон- чательной. Он отвергал хилиастические представления о царстве Бо- жьем на земле. Царство Божье, говорил он, вне феноменального мира и может быть достигнуто лишь через преодоление его. В этом преодолении, в этом продолжающемся освобождении духа, в дальней- шем и окончательном преображении мира, он и видел цель новой, лучшей эпохи, цель христианства эсхатологического, долженствующего притти на смену христианству историческому. Цель и оправдание истории он видел лишь в конце исторического мира, в том конце, ко- торый должен наступить не как космическая катастрофа, не как на- казание за грехи, а как победа освобожденного человека. Старая мысль Федорова об условности апокалипсиса претворялась им в чая- ние победы духа, в призыв к творческому усилию, в надежду на радо- стный исход из исторических, органических циклов.
Таковы основные и очень мною упрощенные черты бердяевской историософии. Таков, в самых общих чертах, был его ответ на вопро- сы, встающие в наш переходный и переломный век. Он рассматривал их в грандиозной перспективе, поистине в свете вечности. Но, В этом еще одна его незабываемая особенность, с этой высоты не веяло холодом. Бердяев не парил над миром, он был вместе с нами. В своем порыве к будущему он не забывал настоящего. Никто не понимал лучше него трагедию каждого отдельного человека, никто больше него не стремился помочь человеку теперь, сейчас. Я знаю, конечно, что не сказал ничего нового для тех, кто знал покойного или знаком с его трудами. Но может быть мои слова побу- дят тех, кто не читал последних книг Бердяева прочесть эти книги.