Мосты. - Дек. 1961. - №8. - С. 255-261. (Клепинина, №482)
Скоро забывают умерших людей, забывают и творцов культуры. Забывают тех, благодаря которым человечество подымается на более высокую духовную ступень. Их мыслями, их почти всегда старадальческим опытом пользуются, забывая их образ. Их биографий не знают, их могилы заброшены. Публикуя эти письма, мы хотим напомнить не только о Н. А. Бердяеве, но и о двух мыслителях, которые, несмотря на различие их путей, шли вместе с ним к единой цели — к познанию истины, и были, как и он, творцами одной из самых блестящих эпох русской культуры.
Напоминающие
Дорогой Николай Александрович,
Я вернулся из Берлина с таким обновленным чувством привязанности к Вам, укрепившейся за эти дни, проведенные под Вашим кровом... Я на Вашей стороне и горячо приветствую ту решимость и остроту, с которой Вы обнажили вопрос о творчестве в церковной жизни и нашем братстве. Задача братства — углубление церковного сознания не только единичными усилиями, но общим братским усилием.
Дорогой Николай Александрович,
Приветствую Вас с выходом Вашей последней книги «Назначение Человека», которую считаю наиболее острой и вообще лучшей. Менее всего меня удовлетворяет «ничто». Лучше всего глава о Смерти. Эсхатология мне ближе в райской, а не адской части.
255//256
Дорогой Николай Александрович, Ты не допускаешь, что Бог философов не есть Бог Библии. Ты скорее, как Фихте, повторяешь, что смысл христианства в первом стихе четвертого Евангелия. Этим разногласием объясняются все наши несогласия. Ты обоготворяешь идеи, а я не выношу обоготворения идеи.
Твой Л. Шестов.
Дорогой Николай Александрович,
Я все принимаю, что Ты пишешь о своих переживаниях. Я даже до Твоего письма не раз говорил разным людям, с которыми приходилось беседовать, что Твой «оптимизм» или Твое «благодушие», в котором принципиально Тебя упрекают, есть только Твой внешний лик. В книгах Ты действительно соблазнительно догматичен, но опыт Твой много сложнее, чем книги. И опыта Твоего я не отрицаю и отрицать не хочу. Я спорю с Тобой, когда Ты опыт, при посредстве готовых предпосылок разума, превращаешь в «Истину». Ты заявляешь, что о христианском опыте не могут судить стоящие вне христианства, и всякий другой опыт Ты относишь к области «психологии». Это очень характерно для Тебя. В этом я вижу тот «этический идеализм», от которого Ты на словах открещиваешься. Так, как Ты говоришь, говорят и католики. Вот эта погоня quand memе за привилегией правоты, это желание свой опыт признавать превыше всего, унаследован от древней этики и воспринят христианством всех исповеданий и воинствующей философией всех оттенков. И ведь главное — эта привилегия совершенно мнимая, как несущественна и та Sancta Supcelia, которая породила стремление к обладанию этой привилегией. И еще существенно: ведь пелагианство, которого Ты, конечно, не приемлешь, оно-то жило и питалось исключительно этими выдуманными привилегиями. А древнее пелагианство в наше время называется этическим идеализмом и пропитало собой не только философию, но и религиозную догматику. Только опыт смерти или равнозначущий ей опыт трагического переживания, который открывает человеку глаза на суетность всяких земных привилегий, не исключая и моральных. Тебе это кажется «тьмой», но мне кажется наоборот ужасом та «правота», которой люди поклоняются, как поклонялись идолам. Ведь идола можно сделать не только из дерева, но и из идеи. «Единство» истины — один из таких идолов. Кажется, и говорят так все, что «единство» положит конец «вражде» и начнет эру «любви», на самом деле наоборот: 256//257 ничто не приносит миру столько вражды, и самой ожесточенной, сколько идея единства. Еще многое можно бы сказать, но письмо писать долго нельзя. Разве напомнить тебе слова Паскаля, взятые мной эпиграфом к «Гефсиманской ночи»*) Ты как будто и не заметил их. Отчего?
Обнимаю
Твой Л. Шестов.
Берлин, 1924.
Дорогой Лев Исаакович, Меня очень волнует тема нашей переписки. Ты глубоко неправ, друг мой, когда говоришь, что я верю в Бога Фихте и Гегеля. В этом нет никакого сходства с моей внутренней жизнью и судьбой. Я даже склонен думать, что Фихте и Гегель в Бога не верили и молиться не могли. Фихте я вообще не люблю и считаю его философом непонятной гордыни. Гегеля я ценю, как очень сильного мыслителя, но в моей духовной жизни он никогда не играл никакой роли. Я бы хотел дать Тебе когда-нибудь понять и почувствовать, что меня менее всего можно обвинять в благополучии и оптимизме. Если бы Ты на одно мгновение ощутил, как истерзана моя душа не сомнениями и скептицизмом, действительно чуждым моей природе, а моей религиозной жизнью, то Ты перестал бы судить обо мне по идеологическим схемам. Я всегда писал в очень догматической и резко утвердительной форме и никогда не обнаруживал прямо драмы моей души и противоречий моего духовного опыта, потому что я очень замкнут и, вероятно, слишком горд по своему характеру.
Если бы я умел до конца преодолеть свою скрытность, то я заставил бы Тебя почувствовать, как трудна, как трагична жизнь внутри христианства, для некоторых по крайней мере. Иногда от смертельной усталости я дохожу до зависти к Фихте и Гегелю, которых я религиозно презираю, иногда даже до зависти к позитивистам, как ни дико и ни чудовищно это сказать. Моя трагедия не есть трагедия неверия. Это трагедия веры . Бывают минуты, когда так представляется судьба человеческая: земная жизнь от рождения до смерти в большей части есть мука и страдание, а после смерти представляет всякие адские муки, так как себя считаешь более заслуживающим именно такой участи. Сознанием своим я отрицаю вечные адские муки и совесть моя противится этой страшной идее. В сознании своем я оригенист. Тип Оригена мне ближе *)
Jesus sera en agonie jusqu'd la fin du monde: il ne faut pas dormir pendant ce temps-la. (Муки Христа будут продолжаться до конца света и нам в это время спать не должно).
257//258
Тертулиана. Но в опыте моем мне очень ведомо и близко то, что я отвергаю в своем христианском сознании. И дело совсем не в том, что у меня есть ветхозаветный страх перед Богом (Я думаю, что для Тебя Бог всегда ветхозаветный Бог. Ты как будто забываешь, что Бог Авраама, Исаака и Иакова также Бог, который окончательно открыл Себя в Сыне и лишь через Сына можно узнать Его близость), дело в том, что у меня страх перед своей греховностью. Фихте и Гегель, вероятно, совсем не чувствовали этого страха. Извне люди совсем не понимают трудностей и тех страданий, которые существуют внутри христианства, внутри Церкви. Есть много проблематического внутри христианства для тех, которые верн ы ему и не сомневаются в нем. Я думаю, что о христианском опыте совсем не могут судить те, которые не в нем, которые его не испытали. Это мое главное возражение против Тебя. Ты роковым образом обречен на непонимание Паскаля, посколько Ты сам не находишься внутри христианского опыта. Никакой ум, никакой талант, никакая душевная изощренность тут не поможет. Ты слишком умно, слишком тонко, слишком психологично пишешь о Паскале. Для Тебя раскрывается Паскаль лишь со стороны психологического, а не религиозного опыта. Верующий есть для Тебя лишь психологический эксперимент. Но Твои собственные исследования носят благородный характер, за ними чувствуется переживаемая Тобой драма и мучительное искание правды. Те же, на кого Ты влияешь, не имеют благородства первичного опыта. Им нравится, что Ты оправдываешь двойную бухгалтерию: сочетание непросветленной и неодухотворенной обыденности в жизни и ни к чему не обязывающей трагичности в литературе, в мысях, в творчестве, в оторванных от жизни переживаниях. Это мне более всего неприятно. Трагична вся полнота и целостность нашей жизни, трагична и вся история, а не какой-то отдельный уголок душевного опыта. Я теперь работаю над книгой «Проблематика христианского сознания», которую хочу писать иначе, чем до сих пор писал. Она будет посвящена лишь проблематическому в христианстве.
Странная моя участь: левые считают меня правым, правые считают левым, ортодоксы считают еретиком, еретики считают ортодоксом, и всегда я чувствую свой образ искаженным. Теперь какие-то газетные болваны прославили реакционером, в то время, как преобладающая реакция, которая у меня сейчас есть, это реакция против все наростающего среди русских за границей мракобесия. Я задыхаюсь от этого мракобесия. И мне одинаково противно мракобесие большевистское и мракобесие правое. Задыхаюсь и от той злобы, которой все проникнуто. Говорят, что у Вас в Париже особенно много злобы. Привет Тебе и Анне Елеазаровне от нас.
Твой Ник. Бердяев.
258//259
(Париж), 22. X . 1938.
Дорогой Лев Исаакович! Сегодня я прочитал Вашу статью о Н. А. Бердяеве в Современных Записках (сноска: Соврем. Запис. № 67 — 1938 г.), и мне хочется Вас приветствовать, пожать Вашу руку. Мы почти не видаемся лично, так развели нас пути жизни, но через эту статью я услышал Ваш голос и как бы с Вами увидался. Порадовался я, что Вы сохранили такую умственную свежесть, статья эта принадлежит, на мой взгляд (хотя я за последние годы уже отстал от Ваших писаний, как, конечно, и Вы от моих), к числу наиболее интересных и блестящих Ваших вещей. При этом неожиданно обнаружились некоторые точки соприкосновения между нами, по крайней мере, в отдельных пунктах. Само собой разумеется, что не существует большой противоположности — как — (слово вставлено после) между философией — положительного — (написано неясно, можно читать и «повторительного») ничто — «свободы-противобога» у Н. А. и моей софиологией, ка к философией бытия (оказывается тоже — «экзистенциальной» философией, и я здесь, подобно Мольеровскому мещанину, узнаю, что говорю прозой, а не стихами). Но в понимании тварной свободы, а иной не существует, я нахожу в Вас союзника. Очевидно дальше в «философии откровения», мы разойдемся, посколько Вы философию веры поворачиваете в сторону а- или даже антидогматизма. Однако я вижу с новой очевидностью, как Ваш исходный постулат неразумной веры уже включает, хотя бы в качестве постулата, догматический минимум послания к Евреям гл. XI.1.6: веровать подобает, что Бог есть. Говорю это не для полемики, а лишь затем, чтобы Вас приветствовать. Я всегда знал, а здесь определенно почувствовал, что Ваш апофеоз беспочвенности таит в себе абсолютную почву ветхозаветного откровения, которое в сознании Вашем, конечно, давно уже стало новозаветным. На склоне дней отрадно почувствовать именно это чрез индивидуальную идеологию и вопреки ей.
Любящий Вас прот. С. Булгаков
Булонь с/С. 26/Х/38.
Дорогой Сергей Николаевич, от всей души благодарю Вас за письмо Ваше. Радостно и отрадно встретить сочувствие своим заветным мыслям в человеке, который, как Вы, всю жизнь свою отдал на служение религиозному делу. Если я до сих пор не посылал Вам писаний своих — то единственно лишь потому, что мне казалось, что Вы слишком заняты, чтобы еще читать и мои книги, и что моя проблематика Вас не занимает. Но, Вы пишете сами, что 259//260 экзистенц. философия Вам близка и что Вы, не давая себе отчета, и сами всегда говорили прозой. Я поэтому теперь охотно посылаю Вам свою последнюю книгу «Афины и Иерусалим», над которой я работал больше десяти лет. Статья моя о Н. А. (Бердяеве) есть только — применение — (слово неясно, можно читать — «приложение») того, что в названной книге мне представляется основоположным. Я очень люблю и ценю Н. А. — думаю, это из статьи видно; но его уклон к Афинам (влияние немецкой школы философии) и уклон в вопросах решающих, самых важных, был всегда предметом горячих споров между нами. Ему представляется, что в истории наблюдается раскрытие возвещенной в Писании истины, и это раскрытие он понимает, как истолкование Писания в смысле символическом, как это сделал Филон, т. е. в смысле, не оскорбляющем мудрость и знание эллинов. Это естественно: современная теологическая мысль в Германии (Отто, Герлер и др.) тоже так думают. А философская мысль — Гейдеггер, Ясперс, Шеллер, Гар... (неясно) прямо уже сдают Писание в архив. По моему, конечно, религиозные преследования в Европе приняли ужасный характер, но опасность «духовная» — от представителей современной мысли гораздо больше: бойтесь не убивающих тело, а убивающих душу. Николай Александрович этого не то не видит, не то не признает и не верит, что дерево «познания» угроза тому, что живому человеку дороже всего. Между прочим, если Вы прочтете «Афины и Иерусалим», в частности 1-ую и III-ью части («Окованный Парменид» и «Средневековая Философия») может быть Вы согласитесь с тем, что «скованный Парменид» всецело овладел схоластикой, а через схоластику и современной мыслью. По авторитетному признанию такого историка, как Жильсон, средневековые теологи, читая Писание, невольно вспоминали аристотелевское «много лгут певцы». Отсюда уже рукой подать до нитшевского «мы убили Бога». И, по моему, сейчас нужны величайшие усилия духа, чтобы освободиться от кошмара безбожия и неверия, овладевших человечеством.
Для меня противоположности между Ветхим и Новым Заветом всегда казались мнимыми. Когда Христа спросили (Марк. 12. 29) какая первая из всех заповедей, он ответил: «слушай Израиль, и т. д.», а в Апокалипсе (2.7.): «побеждающему дам вкушать от древа жизни». «Знание» преодолевается, откровенная истина — «Господь Бог наш есть Бог единый» — в обоих Заветах возвещается эта благая весть, которая одна только и дает силы глядеть в глаза ужасам жизни. Это предмет книги «Аф. и Иерусалим»: очень хотелось бы об этом побеседовать с Вами. Может быть Вы, когда будете в Булони, завернете ко мне: порадовали бы меня, — я ведь так редко и мало Вас вижу, а в письме — что скажешь?
Обнимаю Вас от всей души и еще раз благодарю. Сердечный привет Елене Ивановне. Ваш Ш.
260//261
Кламар, 30 октября 1938.
Дорогой Лев Исаакович,
Ничего о Тебе не знаю. Как Ты поживаешь? Мы уже месяц как вернулись, но возвращение наше было довольно печальное. Лидия Юдифовна вернулась с ишиасом. Она уже месяц лежит в постели, очень страдает, почти не спит. Пришлось пригласить специалиста, который предписал довольно сложное лечение. У меня был грипп. Словом мы плохо начинаем сезон. Очень хотел бы Тебя повидать. Не знаю, в состоянии ли Ты приехать в Кламар и посмотреть наш новый павильон. Предполагаю заехать к Тебе в четверг 3-го ноября к 5 1/2 - 6 часам. Напиши мне, удобно ли это Тебе так, как я назначил до четверга.
Твою статью обо мне я уже прочел.*) Я доволен, что Ты ее написал в дружественном тоне. Русская критика меня всегда игнорировала, почти бойкотировала (исключение В. Розанов, который написал о книге «Смысл Творчества» четырнадцать статей). Но вместе с тем у меня было тяжелое чувство существования в разорванных мирах, которые не могут проникнуть один в другой. Как и всегда, Ты делишь мир на две части и относишь меня к другой части, что мешает индивидуализировать мою мысль. Ты ставишь меня в зависимость от Шеллинга, который никакой роли в моей жизни не играл. Шеллинг принадлежит к мистическому и натурфилософскому типу мыслей, который мне чужд и антипатичен, противоречит моему крайнему персонализму. Я действительно очень люблю Я. Беме и он имел для меня большое значение. Но я понимаю свободу иначе. У Беме Ungrund, который я истолковываю, как свободу, находится в Боге, как темная природа, для меня же свобода находится вне Бога. В этом смысле я скорее дуалист, чем монист, хотя все эти слова неудачны. Достоевский и Ницше играли гораздо большую роль в моей жизни, чем Шеллинг и немецкий идеализм. Когда я говорю о безблагодатности Ницше или Кирхегарда, то это совсем не имеет порицательного смысла; самого себя я тоже считаю мало благодатным. Но особенно меня поразило Твое неверное истолкование моих слов: «Кирхегард умер, не получив Регины Ольсен, Ницше умер, не излечившись от ужасной болезни и т. д.» Смысл обратный тому, который Ты мне приписываешь. Об этом нужно поговорить при свидании. Главное же вот что. Ты меня обвиняешь, что я навязываю свою истину, как общеобязательную, как долг, но Ты делаешь абсолютно то же самое. У Тебя есть абсолютная и очень исключительная истина и она обязательна для спасения от власти необходимости, от внушения змия. Обо всем этом лучше поговорить, хотя трудно убедить друг друга. Надеюсь до скорого свидания.
Твой Ник. Бердяев
В одном Ты очень ошибаешься: я совсем не пастух, у меня нет никакого стада. Я человек боевой и думаю больше о враге, чем о стаде.
*) Л. Шестов — Н. Бердяев. «Современные Записки» № 67, сентябрь 1938
