Оп.: Война и кризис социализма. - Биржевые ведомости. - 7 июл. 1915. - №14950.
Кризис социализма — один из выяснившихся и несомненных результатов европейской войны. Интернациональный* доктринерский, марксистский социализм, по-видимому, безвозвратно кончился. Теоретически давно уже он был подвергнут серьезной критике и преодолен* но ныне стихия жизни добивает его. Учение о том, что социальные классы и спаивающие их интересы являются основными и определяющими началами исторического процесса, оказалось отвлеченной доктриной, не выдерживающей испытания жизни. Сохранил ли «международный пролетариат» свою физиономию в нынешних великих событиях? Существует ли он, как реальное единство, как самостоятельная действенная сила? Та отвлеченность, которая в учении носила имя «международный пролетариат», наделена была почти такими же вселенскими свойствами, как папизм, оказалась бессильной в величайших исторических событиях. В яростной стихии мировой войны международный пролетариат утонул, как утонула международная организация католической церкви. В такие критические минуты истории проверяется, что подлинно жизненно и действенно, а что было наносным и доктринерским, что омертвело и потеряло уже свою силу. Международный пролетариат и социализм так же бессильны были остановить европейскую войну, как и папа и католичество. Сила грядущая оказалась так же бессильна, как и сила прошлая, отживающая. Расовые инстинкты, национальные чувства, империалистические интересы сильнее всех этих международных начал, претендующих на вселенскость. Невиданная в истории мировая война обнаружила отсутствие в жизни человечества международной и вселенской моральной инстанции, которая обладала бы силой, к которой можно было бы апеллировать. Не существует материально выраженного, органически воплощенного единства человечества. Нет ни внешней мировой империи, ни внешней мировой церкви, ни<внешнего мирового социализма, ни единоспасающего пролетариата. Зримая вселенскость — лжива и призрачна. Единое человечество раскрывается лишь в духе, а не в жизни материальной. Во внешней же, воплощенной исторической жизни человечество идет к единству сложными и страдальческими путями расовой и национальной борьбы.
Война жизненно и наглядно показала то, что теоретически давно уже было ясно. Социальный класс не есть субстанция, — он по существу есть что-то вторичное, а не первичное, он — лишь преходящая функция социальной жизни. Социальный класс не связан с уходящими вглубь корнями человеческой жизни, он продукт исторического процесса, а не основное, определяющее его начало. В отличие от класса, нация, как и личность, есть субстанция, коренное начало жизни человечества. Нация пребывает и за эмпирической поверхностью исторического процесса, где уже нет социальных классов, она корнями своими уходит в самую глубь жизни. И класс, как вторичное, бессилен разложить и подчинить себе нацию, как первичное. Марксизм номиналистически мыслил нацию и реалистически мыслил класс<1<. Но верно обратное. Национальные инстинкты, в конце концов, всегда побеждают инстинкты классовые. Рост классового сознания во вторую половину XIX века, в эпоху возникновения и торжества марксистских теорий, имел серьезные основания и был фатумом капиталистических обществ. Это было правдивое и по-своему праведное отражение социальной неправды нашей жизни. Но классовые теории, опиравшиеся на вновь возникшие классовые инстинкты, были не творчески-активны, а принудительно-пассивны в отношении к злому процессу социальной жизни. То было торжеством фатума, а не свободы. Социально-классовое сознание и социально-классовые теории прикрыли более глубокие пласты человеческой жизни, ослабили более коренные человеческие инстинкты, затемнили более далекие цели человеческой жизни. Этой кары заслужило человечество. Буржуазные возражения против классового социализма тоже ведь классовые, и в большинстве случаев возражения эти лицемерны и жалки. Всякое классовое самоутверждение — а первый пример такого самоутверждения явили классы экономически-гос- подствующие — заслуживает классового отпора и противодействия. Ответственность падает не на классовый социализм.
Но манифестации злого раздора на поверхности социальной жизни не могут окончательно затемнить более глубоких начал жизни. Более глубокие жизненные начала давно уже просачивались в социал- демократию и нарушали ее доктринерскую чистоту. Начала национальные, с одной стороны, и индивидуальные — с другой, проникали в социал-демократию и ограничивали самодержавие пролетариата, его абсолютность. Этот кризис социал-демократии начался со времени возникновения бернштейнианского, или ревизионистского, течения. Постепенно социал-демократия из религии революционного пролетариата превращалась в деловую социально-реформаторскую партию и давала место святыням, не связанным с божественностью пролетариата. Когда разразилась европейская война и сорвала все поверхностные покровы жизни, обнажила стихийно первичное в человеческой жизни, германские социал-демократы преспокойно начали сражаться против социал-демократов бельгийских и французских. Единство международного пролетариата оказалось фикцией. Силой жизни национальные инстинкты и интересы были утверждены превыше инстинктов и интересов классовых. Обычные фразы о том, что германскому пролетариату ближе французский и др[угие] пролетариаты, чем германская буржуазия, оказались лишь безжизненным доктринерством. Все почувствовали не единство классовое, а единство национальное. Германия дороже германским социал-демократам, чем международный пролетариат, ибо Германия — факт, а международный пролетариат—теория. Воюют не буржуазные классы, как то должно быть по теории, а народы, сознающие себя единым организмом. В огне войны расплавляются все вторичные образования, но остается и пребывает все первичное. Несправедливо укорять германских социал-демократов за то, что они оказались германцами, что в них пробудился патриотизм, когда отечеству стала угрожать опасность. Но нравственное банкротство германской социал- демократии нужно видеть в том, что она оказалась орудием насильнического германского империализма. Социал-демократия представляет уже количественно слишком большую силу в Германии, чтобы она не несла ответственности перед миром за агрессивно-насильнические дела германизма. И мир нравственно лишит германскую социал-демократию права произносить впредь громкие фразы о международном пролетариате, о справедливости, о защите интересов угнетенных классов и пр., и пр. После победоносной Франко-прусской войны Ницше писал о немцах: «Дорого стоит достигнуть могущества: могущество <одуряет...< Немцы — их называли некогда народом мыслителей, — мыслят ли они еще ныне вообще?»<2< Поистине сам он о другом думал, когда проповедовал волю к власти. «Одурели» и немецкие социал-демократы. Но ослабление германского могущества приведет их в чувство и разум.
Силой поистине международной и мировой является капиталистическое меновое хозяйство. Капитализм разбивает всякую национальлную замкнутость и вовлекает хозяйственную жизнь народов в мировой круговорот. В капиталистическом хозяйстве есть это противоречие: с одной стороны, оно является основой современной национальной и империалистической политики, с другой стороны — силой интернациональной и объединяющей. Капитализм объединяет человечество через раздор и борьбу интересов: современные банки — чудовищные интернациональные силы. Биржа в значительной степени определяет международные отношения. И нужно сказать, что международное^ социализма была лишь отражением международности капитализма. Социализм всегда очень определялся своим врагом. Мировая война подвергает величайшим испытаниям мировое капиталистическое хозяйство. Прежние великие войны совершались еще при хозяйстве в значительной степени натуральном, гораздо более устойчивом и выносливом, рассчитанном на медленный темп жизни. В современном хозяйстве темп жизни ускоренный, и природе этого хозяйства не свойственны терпение и долгое ожидание. Капиталистическое меновое хозяйство — очень хрупкое, чувствительное и нервное, по природе своей склонное к кризисам и катастрофам. Но такой катастрофы, как нынешняя война, ему еще не приходилось переживать. И есть много оснований предполагать, что мировое хозяйства после войны переживет большие изменения. В мировом огне сгорит многое призрачное, фиктивное, сопровождавшее капиталистическое хозяйство. Поистине капитализм создавал много призраков и фикций, много ложных потребностей и ложных удовлетворений. Призрачна и лжива эта неутомимая жажда прибыли, неведомая другим эпохам. Устоит и пребудет в капиталистическом хозяйстве лишь то, что составляло его положительную миссию, реальный рост производительных сил народов. В современной Германии капитализм достиг высочайшего напряжения, и там от напряжения он должен погибнуть. Германия явила миру своеобразное сочетание модернйстического капитализма с модернистическим милитаризмом. Техника германского милитаризма есть чудовищная химера капитализма, его самоистребляющее и самопожирающее порождение. И европейская война в известном смысле есть фатум капиталистических обществ с их разнузданными и пожирающими интересами, есть роковой и неотвратимый капиталистический взрыв.
Маркс был прав, говоря, что капитализм имеет свою неотвратимую диалектику и что в нем заложено семя катастрофы. Но его рационалистические схемы будущего оказались неверны. В современном германизме своеобразно сплелись агрессивный милитаризм, напряженный капитализм и буржуазный по духу социал-демократизм. Юнкерство, буржуазия и рабочие городов, столь, казалось бы, противоположные по своим интересам, соединились в одном образе модернистической и футуристической Германии, и поражение Германии будет поражени<ем самого совершенного милитаристически-капиталистически-социал-демократического общества, технически самого совершенного и самого бездушного из когда-либо бывших обществ. Катастрофа европейской войны обозначает наступление конца двух близнецов — международного буржуазного капитализма и международного буржуазного социализма. Мы присутствуем при трагическом конце буржуазных идеалов жизни. Этими буржуазными идеалами социал-демократия была не менее заражена, чем господствующие буржуазные классы. В германском империализме, столь роковом для мировой жизни, кризис буржуазности достиг последней остроты, в нем многое приходит к концу. Кризис социализма есть кризис буржуазности.
После мирового кризиса войны должны явиться новые социальные формы. Неустойчивость и недолговечность основ современного социального строя слишком очевидны. Но бессильны и безнадежны все попытки без остатка рационализировать жизнь и рационально предсказать будущее. Все схемы и все доктрины будут опрокинуты жизнью. Нас ждет непредвиденное и неожиданное. После такой мировой катастрофы народятся новые человеческие души и жизнь человечества вступит в великую неизвестность. Старый социализм был плоть от плоти и кровь от крови буржуазно-капиталистического общества — он не был творчеством неведомой жизни. Творчество жизни всегда многообразно, никогда не схематично. Война открыла нам, что все бесконечно сложнее, чем думали, что всегда нас подстерегает неожиданность и что никакие рациональные схемы не имеют силы над жизнью. Можно, конечно, предвидеть неизбежность социализации хозяйственной жизни, большее подчинение процесса производства общественной и государственной организации. Невозможно предоставить хозяйственную жизнь, от которой зависит хлеб насущный для человечества, на произвол судьбы, свободной и хаотической игре интересов и ненасытной человеческой жадности. Очень важно, что неотложные потребности войны вызывают частичную социализацию хозяйства и большую регуляцию его государством. В регуляции хаоса, порождаемого мировой войной, вырабатываются новые навыки организации человеческой жизни. Неизбежность организованной регуляции природных стихий и стихий человеческих будет особенно осознана в эту войну. Государства во время такой войны слишком поглощены вопросом о хлебе насущном для всего народа, общественные силы слишком привыкают организовываться для удовлетворения насущных потребностей обороны, чтобы после войны хозяйственная жизнь могла по-старому остаться нерегулированной и катастрофически-хаотической. Общественная и государственная регуляция хозяйственной жизни, конечно, выльется не в те формы, которые предрешает социализм доктринерский. Формы будут многообразны и непредвиденны, как непредвиденно творчество жизни. [...] Жизнь человеческая одновременно развивается и в сторону большей индивидуализации, и в сторону большей универсализации. Жизнь народов становится и более национальной, и более мировой. [...]
Перед XX веком стоят такие грандиозные творческие задачи регуляции природных сил и природных стихий, каких не знал еще XIX век со своим ограниченно позитивистическим мировоззрением. Ныне XIX век окончательно ликвидируется, и мы вступаем в неизведанное.
