|
- Идолопоклонство перед словом. - Cимвол как средство агрессии. - Общение и общность. -
Искренность. - Сравнение. - Недоговоренность, эзопов язык, намёк. -
*
*
«Базовое свойство языка – конвенциональность знака и его подконтрольность воле. … Главное требование к языковому знаку – его полная подчиненность волевому, то есть корковому контролю» (Козинцев). Понятие «воли» кажется здесь не вполне уместным введением философского термина в нефилософский дискурс. Можно противопоставить смех как жест – юмору как речи. Противопоставление несомненно, но сомнительно, что различие в степени осознанности и регулируемости. Что смех бессознателен, Козинцев доказал убедительно. Однако, и юмор, скорее, явление не волевое, которое поддаётся контролю не в большей степени, чем чувство эротическое.
Человек может изобрести знак (и больше некому), но человек не может изобрести язык или отказаться его изобретать, отказаться им пользоваться. В этом методологический абсурд попыток научить языку приматов. Научить можно чему-то, что поддаётся воле. Язык вне воли. Язык, скорее, порождает само представление о «воле», да ещё сразу же в виде пакета (бумажника) с тысячью смыслов. Различение языка как действия, которое регулируется головным мозгом (в отличие от действий, которые регулируется спинным мозгом, разумно. «Воля», однако, не тождественна «тому, что производится головным мозгом».
СИМВОЛ КАК СРЕДСТВО АГРЕССИИ
Казалось бы, слово как частный случай символа в целом - признак высшей человеческой способности к мышлению и речи. Значение символов в жизни человека, следовательно, должно возрастать. Однако, напротив. Увлечённость символами, знаками, словами - свойство детского возраста. Если взрослый человек увлечён символами, это всегда "чрезмерно" и свидетельствует о нарушении способности к мышлению и общению.
Наугад взятый пример: люди, объясняющие окружающим, как великолепна символика православной иконы, насколько иконопись превосходят "итальянщину". Только надо сделать усилие, изучить эту символику... Так ребёнок может упрашивать взрослых "изучить кукол", "изучить солдатиков"... Часто это увлечение символами - симптом творческого поражения. Кто умеет - пишет картину. Кто не умеет - пишет икону и объясняет, почему она лучше картины.
Мышление неотделимо от общения. Если язык перестаёт быть средством общения и становится средством разобщения, мышление перестаёт быть мышлением, превращается в аутичное самоистощение. Наугад взятый пример: абсолютно русские по воспитанию и культуре люди начинают создавать свой жаргон, свой замкнутый язык. Например, называть Пятикнижие - Торой. Тем самым они начинают процесс превращения в иудея, "обретения" (фактически - конструирования) своего "еврейства". Начинается именно с создания языковой дистанции. Коммунист, православист, филателист, - все создают свои языки, жаргоны. Разница между созданием интимного измерения общего языка (в любящей семье всегда создаётся свой диалект) и разрушением единого пространства - в агрессивности, с которой жаргон объявляется обязательным и "естественным", а выражающие те же мысли на ином языке, хотя бы легонько отличающемся - врагами, вольно или злонамеренно искажающими норму.
*
*
Мацумото, пытаясь определить культуру, говорит о "динамической системе", существующей "между" людьми. Тут важно не противопоставление "вещи в себе" и "вещи для других", а "вещи" и "диалога", "вещи" и "соотношения вещей" (тем более неописуемо "соотношение людей"). Диалог неописуем и непознаваем, он не может быть зафиксирован ничем, потому что любая адекватная фиксация или описание по необходимости должны быть не меньше описываемого диалога и даже больше, что технически невозможно ("весь мир не вместил бы написанных книг"). Культуролог сталкивается с той же трудностью, что физик, который может описать действие, производимое определённой частицей, но предупреждает, что сама частица неописуема.
"Культуры помогают обеспечить выживание групп и индивидов" (Мацумото). Любопытно, что многие оправдывают своё принципиальное бескультурье тем, что им нужно выживать (рассказ Грина "Фанданго"). Скорее, разумно говорить о том, что культура вообще неотъемлема от человечности и есть одно из измерений человечности, человечность, рассматриваемая как материальные проявления диалога и творчества. Тогда отказ выживать оказывается существенной частью культуры (и человечности).
Культура (и человечность) не может быть характеристикой единицы, но лишь характеристикой отношения между единицами. Бескультурье (бесчеловечность) начинаются там, где изоляционизм, будь то замыкание группы в себе или эгоизм личный. Поэтому иногда группа бескультурна, а маргинал, стоящий вне всяких групп (насколько это возможно) - культурен. В культуре романтизма это выражается в противопоставлении толпы, стада (бесчеловечных) и героя.
*
Жизнь есть рост общения. Не от хорошей жизни человеку приходится общаться. Мы вступаем в мир с уверенностью,
что всё хорошо. Можно ограничиться улыбками и тетёшканием. Но вдруг выясняется, на столе нет солонки. А потом
выясняется, что старый школьный товарищ сызмальства убеждён, что воровать можно не только в крайнем случае,
но и просто так, для развлечения. Единоверец вдруг оказывается не вполне единоверцем, а пожалуй даже, попросту
марксистом, который, однако, считает для светлого будущего полезным посещать храм, петь Символ веры и причащаться.
В разных ситуациях по-разному, но обязательно обнаруживается, что ни папа, ни мама, ни сват, ни брат не являются
"по умолчанию" твоими единомышленниками и единосердечниками. Надо либо замкнуться в себе - но разве
это жизнь - либо начать с ними общаться. Или это не общение, а выяснение отношений? Разве "общение"
- это не когда есть что-то настолько общее, что можно просто спокойно сидеть рядышком и глядеть на открывающиеся
просторы? Как праведники в Апокалипсисе стоят перед престолом Агнца и поют хором. Подозреваю, что и в этом описании
Апокалипсис - лишь метафора, использующая язык своего (весьма малообщительного) времени. Надеюсь, что вечная
жизнь - это вечное общение в более привычном смысле разговора, а не только пения. Не потому, что и на небесах
останутся эгоизм, заблуждения, непонимание, а потому что целью общения является не возврат к молчанию, а прорыв
к настоящему слову. Беда именно в том, что псевдопонимание перекрывает путь к настоящим словам - словами фальшивыми,
как и фальшивым молчанием, фальшивым пением. Трудность не в том, чтобы от молчания перейти к слову или наоборот,
а в том, чтобы перейти от фальшивых слов и фальшивого молчания - к настоящим. Сделать это без благодати, без
усилия, без креста - невозможно.
*
*
Пушкин сделал русский язык, как в других народах другие «классики» делали. Альтернативный путь развития языка был. Это язык Аввакума, Крылова, Грибоедова. Отчасти этот языковой поток сохранился, только он просачивается в русский пушкинный язык как вода просачивается на станции метро: еле заметными потёками. Это не страшно, это заманчиво. Отсюда увлечение Аввакумом. Отсюда обаяние немногих текстов XVII века, в которых видна возможная альтернатива. Наверное, если бы она возобладала, она бы лишилась своей сочности. Повседневное употребление словно высасывает запас ассоциаций. А так – читаешь хронограф, и в нём царь Василий Шуйский (не говорите, что Россией не может править фамилия на «ский»), придя с похорон Скопина-Шуйского, не просто плачет, а «плачася, захлипаяся горко». Вражий полк не просто побеждают, а «обстругивают». Врага «втаптывают в город». А извинения жены в конце письма мужу: «Я тебе мало пишу, много челом бью». Трафарет, судя по тому, что встречается в нескольких письмах разных людей, но для нас этот трафарет нетрафаретен.
*
Забавно: в двух соседних информациях, написанных одним человеком (Янина Куманецкая в "Новой Польше", №2, 2007, с. 72), столкнулись две полярные интерпретации образа собаки. Собака - символ правозащитника: она следит за тем, что происходит, не обращая внимания на мотивы нарушающих права человека, предостерегая от перехода границы, а не обсуждая, когда переход границы оправдан, когда нет. В то же время - собака есть символ ненаблюдательности: “Собака бежит за палкой, которую кто-то бросил. А лев следит за рукой того, кто бросил. Такова разница между плохим и хорошим журналистом”.
Не стоит быть таким суровым!
Репортёр бежит за любой палкой - которую бросили, которой ударили. Правозащитник лает на того, кто бьёт человека палкой. Мыслитель (который может оказаться и журналистом) следит - и за рукой, бросившей палку, но главное за мыслями того, кто бьёт других, равно как и за тем, кого бьют. Чтобы понять и объяснить, не чтобы остановить.
*
*
Пилар Бонет (Общая газета, 15.7.1999) критикует страны НАТО
за то, что их власти не дают журналистам задавать неудобные вопросы. "У меня сложилось
такое впечатление, что сегодня на Западе, в глобализованном мире, законы регулирования
обмена товаров на рынке регулируют и производство вопросов". Но впечатление —
не доказательство. "Элита защищает себя от неудобных вопросов" — но как? Не дадут
печататься в "солидных средствах массовой информации"? Нет, дадут, они могут себе
позволить "определенное количество такого товара лишь как экзотическое дополнение
к основному ассортименту". Значит, все-таки могут? Эх, если бы все было так, как
говорит Бонет, то на Западе все еще был бы викторианский век. Этот страх политкорректности
— так же иррационален как сектофобия.
*
Французский мыслитель Поль Рикёр однажды - стоя на Печерском холме и глядя на Днепр - заметил: "Чудо умножения хлебов - это притча о слове, о богатейшей способности слова преумножаться при разделении его в общении" (Сигов К. Память и история: путь Поля Рикёра // Человек. История. Власть. Киев, 2006. С. 102). Увы, слова приумножаются и в новоязе, в демагогии, в болтовне. К счастью, хлеб остаётся хлебом. Чудо умножения хлебов вторично по отношению к "нечудесному" росту колоса из зерна. Колос растёт, кажется, независимо от другого колоса, но ведь один колос не может существовать. Поле - прекрасный символ человечества, где каждый сам по себе и в то же время со всеми. Слова растут в общении, но "общение" может быть и не с другими людьми, а с Богом, как зерно общается с небом и солнцем. Церковь - скошенные колосья, из которых выбиты зёрна, смолоты, превращены в однородную хлебную массу. Иисус протягивает Церковь (и Самого Себя), чтобы она оказалась внутри. Не хлеб ест человека, а человек ест хлеб. Всякий раз, когда Церковь ставится выше человека, соотношение извращается. И слово нельзя ставить выше человека - слова умножаются, но нужны Богу люди, а не слова. Другое дело, что, если слова вянут или становятся пустыми, то это верный признак смерти человека. В конце концов, размножение - биологическое размножение - удивительный дар Бога человеку. Пока учёные указывают, что с ростом грамотности падает рождаемость. Становится интереснее писать и читать, чем плодить детей. Тем не менее, позволительно предположить, что это переходное явление, что пока человек ещё и не знает, что такое размножение, ибо иметь десять детей, которые все будут повторять родителей - не размножение, а клонирование. Вот до сих пор история человечества и была клонированием, попыткой самовоспроизводиться, а не умножаться. Это было размножение без общения, без любви, в ночи человечества. Любили не жену или ребёнка, а любили другого за то, что он - "мой ребёнок", "моя жена". Выходили абсолютно неотличимые друг от друга дети, жёны, мужья, проповеди, книги, беседы. А у каждого кусочка хлеба, который давал Христос, был особый вкус.
Всякий язык есть немножко новояз. Другой, даже самый близкий, всегда вкладывает в слово не совсем тот смысл,
что и я. Более того: я сегодня говорю сегодня на чуть ином языке, нежели я вчерашний. Это жизнь и свобода человека.
Настоящий новояз начинается там, где начинается агрессия, где власть приказывает человеку видеть в словах единообразный
смысл, причем смысл этот непригоден для общения, а пригоден лишь для разобщения и агрессии.
*
Слово сказанное и слово написанное различаются меньше, чем слово и молчание. Многие авторы в своих текстах стелют очень жёстко, саркастичны, едки, остроумие их не расслабляет, но в личном общении они нежны, застенчивы, мягки. Можно истолковывать это механически, по Фрейду: мол, люди выплеснули вовне муть, осталась чистая вода. Выдавили гной, спроецировали тьму - и просветлились. Но можно истолковывать это иначе: слово и должно быть резким, оформленным, иначе оно уже не вполне слово. Поэтому мягкие, тёплые, ласковые тексты воспринимаются как лживые, ханжеские, неискренние. Они, может быть, искренние по отражению души сказавшего, но они не искренние по соответствию сути языка и говорения.
Но более всего различие между словом своим и словом украденным. Слово Толстого или Розаново - своё. Но слова их бесчисленных подражателей или, того хуже, соперников (вроде Солженицына у Толстого или Галковского у Розанова) - краденые. Тут хорошо видно, что воровство грех не потому, что кого-то обездоливает (эпигонство бросает тень лишь на эпигона, и писания Солженицына нимало не дискредитируют Толстого), а потому что подражающий убивает в себе свой собственный дар, своё собственое призвание и своё слово.
ИСКРЕННОСТЬ
Искренность есть не просто слово, а слово, сплавленное с личностью. Искренностьпо определению есть именно соответствие слова тому, кто произносит слово. Поэтому может быть греховная искренность: искренность матерщинника, искренность циника, искренность угнетателя. Иоанн Кронштадский восхищал современников (тех,которые им восхищались) искренностью, с которой он произносил слова литургии, в устах других звучавшие трафаретно и картонно. Однако, тексты Иоанна именно трафаретны, тут его искренность не смогла проявиться - наверное, потому чтон просто не умел писать. Ведь "уметь писать" - понятие очень широкое, от умения ставить крестик до умения заполнить налоговую декларацию и, наконец, самое высокое - умение выразить свои отношения с Творцом на бумаге. У Иоанна этого последнего умения не было, а у Толстого было. Вот Вы, скорее, ближе к св. Иоанну, потому что используете "высокий стиль" для выражения своих чувств. Это лобовая атака на речь, похожая на попытка неопытного шахматиста поставить мат гроссмейстеру, просто двигая вперёд все фигуры. Или на попытку выразить благоговение, использу побольше позолоты (пусть дешёвой) на церковной утвари.
СРАВНЕНИЕ
Любовь к сравнениям может быть признаком эскапизма. Роберт Музиль издевался над попыткой австрийских буржуа быть поэтичнее немцев, но прагматичнее французов: “Добропорядочно-практичный реалист реальность никогда всем сердцем не любит и не принимает всерьез ... Когда он хочет возвыситься, он прибегает к сравнению, символу. Явно по той причине, что снег иногда неприятен ему, он сравнивает его с белеющими женскими грудями, а как только ему наскучат груди его жены, он сравнивает их с белеющим снегом ... Он в состоянии превратить все во все — снег в кожу, кожу в лепестки, лепестки в сахар, сахар в пудру, а пудру снова в сыплющийся снег, — ибо, кажется, ничего ему так не нужно, как превращать что-либо в то, чем оно не является, а это, пожалуй, доказывает, что, где бы он ни находился, ему нигде долго не выдержать” (Музиль Р. Человек без свойств. Пер. С.Апта. М.: Ладомир, 1994. С. 170).
Кстати, сам Музиль не сравнивает австрийцев ни с немцами, ни с французами. Скорее, он сравнивает буржуа с собою, а еще скорее — поэта с прозаиком. Рано или поздно прозаик уходит от сравнений как поэт — от рифмы и ритма, как австриец — от Австрийской монархии (последнее, собственно, и есть непосредственная мысль Музиля, а все остальное только ее бледные подобия).
НЕДОГОВОРЕННОСТЬ
Недоговоренность используется разными путями. Есть недоговоренность эзопова языка. Эзопов язык, кстати, хорош только в эзоповых обстоятельствах, почему всякая диктатура стремится убедить своих рабов, что они абсолютно свободные люди и не должны пользоваться эзоповым языком. Многие соглашаются. Бывают, конечно, и параноидальные случае, когда человек говорит обиняками безо всякой нужды. Эзопов язык в норме – признак того, что люди живут ниже нормы свободы. Нормальный профессор обходится без намёков. Студент не должен напрягаться, чтобы догадываться о том, что профессор хотел бы сказать, да не может. Студент должен понимать то, что говорит профессор. Но и в нормальной ситуации есть нечто, что выше нормы – тут появляется метафора, поэзия, которая есть не эзопов, а гомеров язык. Тут человек не боится что-либо сказать, хочет и может сказать, и всё-таки не может. Эзоп использовал метафору для того, чтобы выразить простое, - не по назначению. Метафора должна выражать то, что внутренне, а не внешне не сопротивляется выражению.
Написал мне один господин: с каких это пор я против войны, коли я одобрял войну США с Югославией? Я господина
послал - в старые свои тексты за соответствующие годы, где черным по белому - что я был против войны НАТО с
Сербией. Господин даже не извинился. Я его не виню. Вот сам вчера тупо смотрю на вывеску банка и думаю, что
за абсурд: "Трансвеститбанк". Не может такого быть! Понадобилось изрядное усилие, чтобы понять, что
название "Трансинвестбанк". Потому что мышление человека так устроено - идет не от частного к общему,
а от среднего к частному и к общему. Да, это иногда (не слишком часто, ибо системности в мире больше, чем должно
быть по логике, что и является одним из указаний на Творца) ведёт к ошибкам - например, если твой враг ругал
сербов за трусость и гордыню, полагаешь, что твой враг хвалил американцев. А он этого не делал! Это не беда,
а вот когда ошибку не признают - это уже беда, потому что не извлекают для себя урока и, следовательно, в будущем
могут опять наступить на те же грабли.
А господин, между прочим, чистый московский еврей, рыжий, программист, протестант - и тем не менее, отъявленный
антизападник вообще и антиамериканец в частности. Что подчеркивает неправоту расизма вообще и антисемитизма
в частности.
*
*
"Если я не понимаю, то я и не молюсь", - сказал многолетний президент папской литургической комиссии кардинал Леркаро (цит. Раффальт, 1973). Однако, справедливо и обратное: если я понимаю, я не молюсь. Молитва подымает над пониманием. Если я понимаю, как решить вопрос, я не молюсь Богу о решении вопроса, а решаю. Серьёзно же говоря, "понимание" - миф, одна из утопий, порождённых механическим представлением об устройстве человека, общества, речи. Правда, "непонимание" - не миф, а реальность. Но не печальная! Именно в ситуации непонимания - сознания того, что разум недостаточен для описания, прогнозирования, принятия решений - рождается вопль "Сам решай!"
Латынь или церковнославянский плохи не тем, что это непонятные языки - они легко могут стать понятными - а тем, что это мёртвые языки, неродные. Их слова превратились в формулы, за которыми не стоит жизненного опыта. В этом смысле молитвы на мёртвых языках чересчур понятны. "Дважды два" - абсолютно понятно и абсолютно бесчеловечно, в отличие от "стенка на стенку". "Помилуй" насыщено чувствами "второго порядка" - чувствами "религиозными" в самом плохом смысле слова, чувствами, отделёнными от повседневного опыта.
Идея "понимания" исходит из представления о человеке как о шарманке со штырьками: каждому чувству, каждому происшествию, каждой мысли соответствует определённое слово. Надо лишь подыскать нужное слово - и польётся музыка небесных сфер. Человек же есть такое же (и во много раз более) неопределённое существо, как космос. Он и частица, и волна. Он не равен самому себе. Он ускользает от определения. Человек не шарманка, не оркестр, а человечество. "Понимание" здесь достигается не подбором слов, а общением и творчеством.
*
Прелестная опечатка - "депупаты". Депупатология...
Вместо "Галаха" расшифровщик стенограмы услышал "Алаха". Логичное возмездие тем, кто ставит
предание о Боге ("галаха" у иудаистов) выше Бога. Галаха превращается в Аллаха.
"Семхоз", "Семенное хозяйство" - название поселка, где жил Мень - на слух определилось
как "Симхоз". Вспоминается еврейский праздник "Радость Торы" - "Симхат Тора".
Опечатка: вместо "чем старше возраст" - "чем страше возраст".
*
В переводческие перлы: в рассылке New Life Press вообще плохо переводят, но
передать Wallace Schulz как Валас Чулз, а не Уоллес Шульц, это - почти рекорд.
Причуды языка! Фоменко отдыхает: малосимпатичный испанский католический реакционер, боровшийся с либерализмом в 19 в., носил имя Доносо. Доносо Кортес.
*
Милые опечатки сканирования: "Верховный Сонет СССР".
*
На английском языке светящиеся частицы жидкокристаллического экрана, которые на русском обычно называют люминофорами или даже пикселями, называются - просфоры.
*
Миндальное печенье из Швеции. По-итальянски "бискотти алло мандорле". Так "мандорла" - сияние вокруг Христа на иконах - всего лишь "миндаль", поскольку контур напоминает очертания миндалины? А по-гречески "миндальное печенье" - "лепта амигдалои". Селение Магдала - уж не деревня ли Миндальная?
Интересные опечатки продолжаются. "Дохалкидонские Церкви" (то есть, не принявшие постановление Халкидонского
собора) превратились в "Духолкидонские". Логично - кремний вроде бы ни при чем в церковных материях,
а Дух - вполне.
Путешествие к Лазарю Четверодневному превратилось в путешествие к Лазарю четверодневное. Тоже - логично...
В мемуарах "увлечение попами" превратилось в "увлечение полами"...
*
А вот этикетки рыбного ларька на дешёвом базарчике у "Новослободской". Таинственные креветки наконец-то
прояснились и стали "криветками". "Филе фореля" - продавщица так в мужском роде и произносила.
Естественно, нототения превратилась в нататень. Видимо, из семейства наплетеньтеневых.
*
У американцев яблоко начинается с буквы "А". Ну разве могут одинаково понимать рассказ о грехопадении
люди, у которых спорный предмет помещен в разных концах энциклопедии.
*
"Дешевая демагогия для слабоумных"... Нагромождение синонимов плохо чем: начинаешь думать, есть ли
дорогая демагогия для слабоумных, есть ли дешевая демагогия для очень умных, есть ли дорогая демагогия для очень
умных... Вот поэтому Господь и советует: да-да, нет-нет... И риторика восходит от сложного к простому; жаль
только, мало кто из риторов поспевает за риторикой.
Очаровательная оговорка следователя в телевизионных новостях: "Арестованный начал давать признательские
показания". Слово-бумажник, и, пожалуй, из трёх отделений: признательные/приятельские/предательские.
*
Высказывания, обращаемые к зрению, развивались противоположно высказываниям, обращаемым к слуху.
Речь (а это и есть высказывание, обращённое к слуху) развивается в сторону усложнения. Бытовая речь разрозненна, бессвязна, "неправильна", но очень понятна. Речь же "риторическая", выстроенная по правилам, занимает место в культуре почётное, но всё-таки при этом она менее "понятна". "Высокая" речь тем сложнее, чем к большему числу людей обращена. Речь же, обращённая к единичному собеседнику проста настолько, что может быть непонятна окружающим. Если собеседник постоянный, такая речь может и сознательно перейти в арго. Речь и не стремится к универсальности, к общепонятности. То, что другой не понимает моей речи, рассматривается как дефектность другого, а не речи. В крайнем случае (как в сказании о Вавилонской башне) - как дефектность общечеловеческая.
Изображения создаются и оцениваются иначе. Издревле идеалом является изображение максимально "реалистичное" - то есть, понятное каждому, преодолевающее языковую разделённость. Между тем, развитие изобразительного искусства идёт в противоположном направлении: художники постоянно ищут девиаций, бегут от иллюзорности "точного подобия". В ХХ веке это бегство доходит до таких деформаций, которые шокируют большинство и кажутся гибелью живописи. Действительно, эти деформации "непонятны", и иногда с пояснениями они понятны ещё менее - ведь пояснение проясняет замысел художника, но ставит вопрос о том, художник, зритель или, паче чаяния, сама реальность отвечают за непонятность как свойство искусства.
Два вида коммуникации занимают срединное положение между речью и живописью, причём середина - разная. Музыка есть обращение к слуху, но развивается музыка так же, как живопись: от понятного к непонятному. Как и живопись, музыка обращена к максимально большому числу людей. В этом смысле музыка есть речь, достигшая риторического максимума, превратившаяся в абсолютную понятность, и с тех пор пытающуюся вновь и вновь вернуться к невнятности бытовой коммуникации.
В иной середине находится письменность: звук, выраженный визуально. Кино и телевидение не есть ли разновидность письменности, визуальное в них не подчинено ли звуку как речи, как сообщению? Живопись не сообщает, кино - сообщает, и не потому, что кино - движущееся изображение, а потому что это изображение звучащее, хотя бы звук был выражен в письменности (титры), музыкальном аккомпанименте или прямо в речи.
*
Первая задача человека, в том числе, журналиста – заработать денег. Если человек пишет в СМИ или выступает в них, не получая за это денег, это очень плохо. К сожалению, церковная психология средневековая и полагает иначе: миссионерствовать надо бесплатно. В результате верующие подозревают «обычных» журналистов в продажности (архаическое сознание подозревает в продажности и врачей, и адвокатов – мол, нельзя брать деньги за святое). При этом продажность поражает именно верующих – только продаются не за гонорар, а оптом и пожизненно, продаются какому-нибудь церковному или околоцерковному начальству, а в России современной – ещё и светскому начальству. И если обычный светский журналист в демократической стране именно зарабатывает, то в недемократической стране и светские, и церковные журналисты – продаются. Внешний симптом очень простой: рирайтинг или чрезмерная редактура. В советских СМИ штатными сотрудниками были (и остаются) редактора, а собственно пишущие люди – мелкая сошка. Так реализуется функция внутренней цензуры. «Церковным журналистам» мало платят, чтобы те не вольничали. Зато покорным много платят не за написанное и сказанное, а за покорность – поездкой за границей, дачей, квартирой, премией. Труд отделен от оплаты. Как у Иуды.
Вторая цель журналиста (вообще и верующего): самопознание. Критерий успеха: обретение внутреннего мира. Ориентация на собирание скальпов болезненна, тем более, что объективных критерий успеха нет и быть не может (кроме хорошо продающихся книг, билетов на вечера и пр.).
Главные препятствия: внутренние, когда собственная духовная жизнь не успевает восполнять расход энергии. В России к этому добавляется давление цензуры различных властей. На сегодня свободной христианской журналистики нет вообще, нет аналогов The Tablet, First Things и пр.
«Трансляция веры» вообще кощунственная формулировка задачи. Духа не подменишь, и надо заранее смириться с тем, что видимых результатов не будет. Когда хвастаются количеством прихожан, студентов, обращённых – это языческое в христианстве. Позитивная задача церковной журналистике - не "трансляция веры", не "миссия", а (1) распространение информации и (2) создание пространства для свободного общения как верующих, так и неверующих людей.
Компетенция любого журналиста складывается из хорошего образования (любого), твёрдой нравственности, включая свободолюбие, интереса к культуре как в широком, так и узком смысле. Не к церковной культуре, а к современной культуре, интерес не охотника к жертве, а участника матча к матчу. Дистанцированность и отчуждение от современности для современных «церковных журналистов» характерны (как для Церкви современной в целом) и делаются «церковную журналистику» маленьким маргинальным явлением внутри большого маргинального явления, каковым является современное христианство по отношению к цивилизации.
«Церковных СМИ» не должно быть по определению, и в большинстве демократических стран (Ватикан и Россия в это число не входят) никаких церковных СМИ нет. Как нет и особой подготовки журналистов, светских либо церковных. Идея, что журналистов надо готовить и для разных сфер по-разному – наследие тоталитарной психологии, когда журналистика была подменена пропагандой. Что по сей день в России (и Ватикане) сохраняется. «Церковная журналистика» так же ведёт ко лжи, приукрашиванию действительности и пр., как «военная журналистика», «журналистика министерства образования», «журналистика министерства лесонасаждения».
Современная российская журналистика, как и страна в целом, соединяет в себе худшие черты советского прошлого (идеологизированность и цензуру) с худшими чертами псевдокапиталистического настоящего (продажность, лакировка действительности, угодничество, самообман и обман).
*
Парадокс общения вообще и журналистики в частности в том, что, с одной стороны,
нельзя быть рабом чужого мнения, даже опасно беспокоиться о том, сколько людей
тебя слушают, скольким ты нравишься, скольких убедил и переубедил. С другой стороны,
нельзя говорить: "Я имел в виду то-то!" Какая разница, что ты хотел
сказать, если услышали что-то иное? Искусство и есть умение не быть ни марионеткой,
ни кукловодом, а быть собой.
*
Архиеп. John Foley, президент папского совета по соц. коммуникациям, заявил,
что у журналиста три заповеди: искать правду, укреплять достоинство личности,
работать на общее благо. Этому заявлению цены бы не было, коли журналистика была
создана папством. Но все немножечко наоборот: и правду искать ватиканские чиновники
мешали и мешают, и к достоинству личности относятся как к чему-то обременительному,
а уж к общему благу... Хотя даже как идеал звучит коряво. Журналисту достаточно
искать правду, как предпринимателю достаточно искать прибыли. А уж дело других
так обустроить законодательство и суд, чтобы нельзя было получать прибыль или
писать правду, унижая достоинство личности. Иногда хотят на профессионалов переложить
то, что должны делать дилетанты.
*
При сканировании Борисо-Глебская обитель превратилась в Борнео-Глебскую. Не есть ли сие некое предзнаменование?..
*
"Редукционистский подход" превратился в подход "редакционистский". Что разумно, ибо редактор прежде всего редуцирует.
*
Не то меня удивляет, что журнал Пархоменко принципиально отказывается
публиковать полемику с журналистами из других изданий (например,
мою - с Арифджановым), а то, что вот перед мной номер от 23 мая
2000 года, где Пархоменко вовсю отделывает и Евгения Крутикова,
и Виталия Третьякова за нападки. Отделывает
славно, но именно не по-журналистки, не излагая фактов, а выплескивая
свои оценки. Вот он пишет: "От бунта приходится удирать на
далекий греческий остров Андипарос и там дожидаться, пока прилетит
вдруг волшебник в голубом вертолете и бесплатно даст бойцов ...
которые ... помогут отцу-основателю очистить редакцию от его собственных
журналистов". О чем это? Я вот ничего не слыхал об этом. Это
о Березовском и "НГ"? Нет уж, лучше внятно (и вовремя,
а не спустя пять лет скандала с НГ) полемизировать, чем вот так
вот...
УСТНАЯ И ПИСЬМЕННАЯ РЕЧЬ
*
Среди ошибок коммуникации - смешение жанров. Например, большинство активных пользователей интернетом помещают в нём тексты дневникового характера. Такие люди склонны любые тексты, встречаемые в интернете, воспринимать как дневниковые, интимные. Текст профессионального историка или журналиста, рассказывающий об отдельных недостатках отдельных представителей отдельных конфессий такие читатели воспримут как дневникую запись, отражающую не профессиональные интересы автора, а его интимную жизнь. Фраза "Митрополит Двулогий торговал табаком" будет понята как "я не верю в организованную церковность, ненавижу Церковь и её членов, ни о чём другом думать не могу". Если бы всем подряд разрешили бы делать надписи на рекламных щитах, большинство стали бы учинять признания в любви или, напротив, писать оскорбления, и тогда бы реклама стиральной машины стала бы восприниматься как любовное послание.
*
Витиеватость и прямота, интуиция и логика, - лишь орудия, и вполне человек тот, кто не просто умеет говорить, а умеет говорить по-разному.
*
«Лучше ничего не сказать,
чем сказать ничего», - сострил великий
юрист Анатолий Кони. Только он забыл
добавить, что «ничего не сказать» намного
труднее. В начале было слово, но с «это
не я, это жена» и до сего дня история
человечества есть история говорения
ничего. Производство небытия поставлено
на поток не только военными, но и
ораторами, учителями, литераторами, да
и любая семья производит ничего во
вполне товарных количествах, только
продать некому — рынок и так перенасыщен.
*
Фраза «говорить о музыке - всё равно что танцевать об архитектуре» (приписывается разным рок-исполнителям) наглядно вскрывает природу языка. Он, действительно, абсолютно негодное средство и для общения с людьми, и для описания мира, и для мышления. «Говорить о любви» - абсурд. «Говорить о качестве чая» - нелепость. Правда, и архитектура нелепость, и музыка абсурд. Зачем архитектура, если достаточно поставить коробку! Зачем музыка, если можно треснуть ближнего по голове и наслаждаться звуками, из сего последующими! Быть человеком есть излишество - единственное излишество из тех, о которых Оскар Уайльд сказал, что только без лишнего он жить не может.
|
