В русском языке (и не только) различаются «свобода» и «воля». Так же различаются «личное» и «персоналистическое».
При этом в русском языке не развилось существительное с корнем «персон». Слово «персона» имеет отчетливо иронический характер, даже агрессивный: сверчок, не знающий свой шесток.
Впрочем, и понятие «персонализма» в русском языке основательно не утвердилось, осталось в 20 столетии вместе со словами «гуманизм» и «интеллигентность», «порядочность».
Причина в несвободе России, несвободе такого уровня, что даже говорить об «обществе» в России трудно, в лучшем случае в России есть «социум». Тут, как ни странно, слово с латинским корнем означает как раз низшее явление. «Социум» — это коллектив, и не очень свободный коллектив. Армия — социум, и в России даде не очень «микро-». «Общество» же в России — недосягаемая мечта.
Жизнь человека диалогична по определению, поэтому она требует сформированности и внутреннего начала, и умения общаться, вести диалог, творить и жить совместно с другими. Эти два навыка и характеризуют «персонализм».
Несвобода не дает развиться персоналистическому началу, она даже и личное очень деформирует, так что свободолюбие порождает причудливых уродцев, в лучшем случае юродивых, в худшем — хулиганов.
Конечно, есть занятия, которые позволяют сохранять личное начало и в творчестве: поэзия, подметание улиц, живопись, теорфизика и т.п. И никакой политики во всех смыслах, никакой необходимости контактов с людьми. Сценарий Перельмана, Ерофеева, Симеона Столпника.
Но даже в этих благоприятных ситуациях остаются три измерения, которые неизбежно требуют сочетание личного, персоналистического и общего. Секс, деньги, религия. Свести сексуальную жизнь к мастурбации — наименее предосудительно, но свести экономическое поведение к скупердяйству, накопительству, хищничеству нигде на планете, кажется, не считается нормой в смысле идеала, хотя и является нормой в смысле практического поведения.
Религия при этом оказывается в некотором промежуточном положении. Постепенно происходит переоценка общения в религии. Нормой становится религиозность наедине, вступление же в отношения долгосрочные, глубокие и подразумевающая определенные обязательства в общении, начинает расцениваться как нечто ненормальное.
Так происходит и в несвободной России, и в свободном мире. В России, правда, этот процесс патологический, реакция на диктат в религиозной сфере, порождаемый прежде всего тоталитаризмом государства. Результат один: в церковь ходят как в магазин, как в амстерламские кафе, где можно купить и сразу попробовать легкие наркотики. Настоящая наркомаия, однако, происходит дома.
Это явление часто обозначают как «нью-эйдж», как «конструционизм»: человек сам выбирает из разнообразия религиозных и духовных традиций то, что ему по вкусу. Конструирует религию словно из набора кубиков. Сравнение со строительством дома не используется по важной причине: дом предназначен не только для своего проживания, но и для приглашения гостей. Из своего дома ходят в гости в другие дома, а совокупность домов составляет то самое «общество». Но религиозность конструктора исключает серьезные контакты с другими, она ближе к мастурбационному сценарию. Человек конструирует свое православие, свой иудаизм, свой буддизм, но не ходит ни в храм, ни в синагогу, ни в дацан. Это поведение индивидуалистическое, а не персоналистическое. Персоналистом был Бердяев, который отчасти и поэтому до смерти ходил в храмы Московской Патриархии, понимая, как отравлена эта церковь ядом сталинизма. Понимая, но преодолевая — потому что был персоналистичен. Он был личностью в сообщества безликих «парсун» (так называли портреты в 17-18 веках).
Граница между личным и персоналистическим (эта оппозиция представляется разумнее оппозиции «индивидуальность/личность»). В России это и оппозиция между анархией и свободой. Западный (и дореволюционный) анархизм — персоналистичнее современного российского как сексуальная жизнь нормального человека персоналистичнее сексуальной жизни скопца. Но есть, к сожалению, и общие черты. Западный анархизм (в широком смысле слова) подобен кружкам реконструкторов, которые раз в год устраивают реплики великих сражений. Российский анархизм и до такого не дотягивает, оставаясь явлением литературным — и это в лучшем случае, потому что иначе получаются, еще раз скажем, довольно уродливые хулиганаторы. Винить их трудно: трудно быть одиноким в одиночке, в которую человек посажен вместе с миллионами людей.