Петров-Водкин художник гениальный. Сюжеты его картин значения не имеют ни малейшего. «Атака» 1916 года и «Смерть комиссара» 1928 года одинаково не об атаке и не о смерти комиссара. Даже не о Патрокле и Ахилле, хотя отсылки на этот сюжет античной скульптуры в смерти комиссара есть. Как быки в пещере Ласка не о быках, а крутобёдрые палеолитические мадонны не о крутых бёдрах и не о мадоннах. Живопись, которая сводима к «о чём» — неживопись, а иногда и антиживопись. Шедевры ли эти картины? Надо смотреть. У Петрова-Водкина много шедевров, которые не поддаются репродуцированию, но много и нешедевров. Нормально для любого работающего человека.
Шедевр ли картина Олега Голосия 1990 года «Психоделическая атака голубых кроликов»? Судить по репродукции так же невозможно, как ставить психиатрический диагноз заочно. Судя по тексту фотографа Александра Ляпина, который объяснял в 2016 году, «почему это шедевр» — нет, не шедевр. Если это действительно «где-то в глубине коллективного подсознательного голубые как небо кролики пытаются пробить выход в зарастающую мхом и жиром бездну».
«Картина также странно выразила весёлое и трагическое время, в котором жил Голосий, в котором всё разваливалось, но все верили во что-то прекрасное в скором будущем. «Психоделическая атака голубых кроликов» стала символом бесконечной и безрезультатной борьбы с самим собой. Голосий не верил ни в какие глобальные перемены. В виде такой атаки он воплотил отчаянное, всегда бестолковое желание людей вырваться к свету. Голубые, как чистые мечты, добрые кролики отчаянно погибают в попытке что-то победить. «Надо убегать в себя, там они были бы дома», — говорил автор. Голубые кролики не побеждают. Теперь это полотно — символ целой эпохи, в которой уже почти 30 лет голубые кролики спонтанно идут в психоделическую атаку, идут и идут».
Проблема не в картине, а в том, что речь художника редко верно описывает произведение художника, скорее, наоборот. Если бы художник мог выражать словами свой порыв, он был бы писатель.
Сюжетно, конечно, картина Голосия (1968-1993) отсылает не к картине Петрова-Водкина, а к картине Леонида Гайдая с гимном совка: «А нам всё равно, а нам всё равно». Зайцы 1968 года пели это на поляне в тёмно-синем лесу, то есть, это были именно голубоватые зайцы. Эти зайцы покорно шли строить стройки коммунизма и гибли, покорно шли побеждать нацистов и гибли, покорно шли строить социализм с человеческим лицом, потом капитализм с чем-то ещё, и гибли. Только вот они гибнуть-гибли, но ещё и траву косили — то есть, убивали, кого прикажут, а себя утешали всякой дурью. Забьют косячок про «мы строим коммунизм» или «нам деться некуда» и косят — коса она одна в руках у зайца и в руках у Смерти.
Искусствоведение не может ведать неискусство. Текст о том, что солдаты Петрова-Водкина «с выпученными от страха и героизма глазами» шли на убой за царя и отечество, но «им не удалось сохранить ни того ни другого, потому что враг оказался внутри них самих», — это слабый текст. Сохранили, да ещё как! Вместо проигрывавшего Николая Романова царём стал Владимир Ульянов. Империя при нём расширилась значительно. Проблема голубых кроликов та, что никакой бездны в них не имеется — если говорить о реальных кроликах Украины, России, Земшара. Заплевали бездну, закидали окурками и бумажками. Да и нет его — «коллективного бессознательного». Где коллективное, там бездушное, бесчеловечное.
Скорее уж, картина — едкая сатира на тех, кто идёт в бой за свободу, не желая её, не понимая её, идёт просто потому, что ничего кроме как ходить в бой не умеет. А это нехорошее умение, неправильное, вне зависимости от того, за что идут. Так что, похоже, эта картина — шедевр она или нет, важно только для владельца — в репродукции это карикатура, премилая антивоенная карикатура (как картина Петрова-Водкина в репродукции всего лишь гадкая военная агитация). Весьма достойное похвалы произведение. Можно вешать как в военкоматах, так и в штаб-квартирах разных партий. Вместо опрыскивания нашатырём.
Разница между белогвардейцем или красноармейцем, которые идут в атаку, и людьми, сформировавшимися внутри кремлевского тоталитаризма, как разница между кинизмом и цинизмом. Кинизм замечательная философия и даже немножечко «блаженны нищие духом».
Кинизм это Диоген Синопский в бочке, выбрасывающий чашку, потому что понял: можно пить из горсти. Кинизм это бунт, демонстративное презрение к общепринятым — конформистским — нормам. Кинизм это анархизм. Кинизм это «вторая философия», которая думает не про бытие, а про житие, это благороднейший экзистенциализм — в отличие от поросьячьего экзистенциализма Сарта, не вылезавшего из кафе.
Цинизм — это философия солдатчины. Циник не довольствуется малым, он может быть и богачом, но он вырос в системе, где богатство у очень немногих, а большинство должно довольствоваться малым, почти ничем. И довольствуется — то есть, доволен искренне, хотя всегда готов цапнуть чего-нибудь, пусть даже у товарища по казарме. Цинизм есть добровольная принудительность. Это даже не волчья философия, не собачья, это... В общем, где киник стремился к автаркии, автономности, и немножечко к атараксии — душевному равновесию, там циник стремится к апатии. Даже не стремится: он в ней родился, но этого недостаточно, ведь и циник человек, и каждый рождается заново, так вот циник каждый день воскрешает свой цинизм и поет «а нам все равно». Он поет «мы», чтобы спрятать свое невидимое жалкое «я». Сперва-то слова звучали иначе: «Пусть я пороха и не выдумал, и Америки не открыл вовек… Я — простой советский человек». Потом композитор убедил песенника, что такие слова помешают песне стать шлягером, за который будут платить в ресторанах. Что ж, новые слова сделали песню шлягером на десятилетия, своеобразным гимном голубоватых боевых зайцев Кремля, рядом с которыми дед Мазай — Муму.
О картине Голосия: https://birdinflight.com/ru/pochemu_eto_shedevr/20160721-psihodelicheskaya-ataka-golubyh-krolikov-olega-golosiya.html