В 1950-1960-60-е годы было всего два православных публициста: Сергей Фудель (1901-1977) и Анатолий Краснов-Левитин (1915-1991). «Краснов» был псевдоним, необходимый в условиях гонений на Церковь. Разумеется, «самиздатные», но самиздат тогда уже был довольно тиражный, охватывая не десятки, а сотни людей (но не тысячи, как в 1970-е). Были, конечно, и другие писавшие, как Борис Талантов, но их работы широкого хождения не получили.
Краснов-Левитин и Фудель как Марфа и Мария.
«Эммануилыч», как все звали Краснова-Левитина, был громоподобный Овод православия, обличавший гонителей на Церковь в самые гонительные — 1957-1963 — годы. Яркий, боевой, язвительный, умный. Под псевдонимом его печатали в ЖМП, пока туда не назначили агента Лубянки Нечаева.
Фудель никогда против гонений не выступал, писал о смирении, Флоренском, предании.
Эммануилыча дважды арестовывали за веру при Сталине, второй раз — надолго, после войны. Дважды сажали по воцарении Брежнева.
Фуделя дважды ссылали за веру при Сталине.
Эммануилыч не воевал по близорукости, Фудель воевал под Сталинградом, охранял боеприпасы.
Фуделя ссылали за критику «обновленцев».
Краснов-Левитин обратился ко Христу через обновленцев, стал диаконом Введенского, и хотя после его смерти пришел в МП, до конца любил Введенского и считал его митрополитом. Женился он на тетке о.Глеба Якунина. Написал — и опубликовал — много более Фуделя. Но в МП, воцарившейся вместе с Ельциным и Путиным, предан глубокому забвению, а Фудель — святой отец у «срединной» православной тусовки (Кочетков, Воробьев).
Оба были интеллигенты до мозга костей.
Краснов-Левитин целеустремленный и цельный, Чернышевский, без гамлетизма и без агрессии к себе и другим — его обличения гонителей не агрессия, а просто литературная работа. Эрудиция и критическое мышление на высшем уровне. Один прадед архиерей Могилевский, другой Менахем Мендель Лившиц, но это просто бирюльки, а как личность — родовитый космополит, где бумага с ручкой, там и родина.
Фудель однажды назвал своего сына воробушком, который дрожит в уголке и боится жизни. Вот он сам-то и был таким воробушком. Возможно, тут сыграла свою роль детская и подростковая травма. Фуделя крестили в Бутырской тюрьме, он тут и жил до семи лет — отец его был тюремный священник. Конечно, семья не в камере жила, а все-таки... На пороге жизни, в 1918 году, отец умер и привычная жизнь, к которой Фудель готовился, умерла. Началось Ничто.
Краснов-Левитин был моложе всего на 15 лет, но для него диктатура Ленина и его преемников была уже единственной знакомой средой.
Больше всего Фудель обличал интеллигентов. Наставлял сына, когда тот уже работал в Абрамцевском музее, поменьше читать и писать, мол, это все не главное. Главное смирение и аскеза. Именно аскеза, а не Бог. Не Распятый, а распятие.
На втором месте после интеллигентов — «раскольники». Не старообрядцы, а те, кто не в Московской Патриархии. Прежде всего, конечно, «обновленцы». Но и «экуменисты». Те, кто из-за пороков духовенства уходят из Церкви.
Фудель истово исповедовал принцип «грех епископа не грех Церкви, а грех против Церкви». Безнравственность — его личное дело.
Только была «закавыка». Фудель боролся с обновленцами, а дружил с непоминающими, и о. Серафим Битюгов, крестивший Меня, был духовником Фуделя. Но непоминающие были именно «раскольниками». Битюгов не ушел в «затвор», как писал Фудель, он ушел в подполье, где и умер. Тут на помощь приходил софизм: мол, грехи против нравственности надо терпеть, а против вероучения нельзя. Так и обновленцы догматов не меняли, и пошедшие на сотрудничество с Кремлем догматов не меняли! «Непоминающие» просто приравняли сотрудничество с властью к ереси путем нескольких громких фраз.
В конце концов, Фудель всю жизнь был в Церкви, которой руководили именно бывшие обновленцы, начиная с Симанского и Ярушевича, и отнюдь не они одни. Жесточайший когнитивный диссонанс требовал решения. Решением был предельный религиозный индивидуализм. Я за начальство не отвечаю, я занят покаянием в своих грехах, а епископов со священниками пускай черти судят. Этот хромоногий эскапизм он именовал «монастырь в миру».
К чести Фуделя, такое решение его не успокоило. Он так и прожил жизнь — литературную, проповедническую жизнь — в постоянном раздрае, тоске, глубоко спрятанными, но постоянно сбивающими размеренную иноходь его православности. Чего абсолютно нет у современных «умеренных» православных, самоуверенных, цельных, непробиваемых.
Фудель обличал циников, которые выживают в скорлупе жесткости, жестокого презрения к жизни, но скорлупа благочестивого самообмана, глухоты к происходящему за пределами тщательно выметенного пространства, немногим лучше — особенно в сочетании с милитаристской диктатурой.
Как ни странно, Краснов-Левитин при всей яростности своих текстов душой и духом был кроток и мирен так, как Фуделю и не мечталось.
У обоих есть общее. Православнутым, упакованным в путинизм, не слишком нужен ни Фудель, ни Краснов-Левитин. Им нужно сферическое, белое и пушистое православие. Впрочем, «православие» тут, скорее, прилагательное. Им нужна белая и пушистская сфера, внутри которой ни печали, ни воздыхания, ни жизни. Оформление же может быть самое разное — православное, ктаолическое, иудейское, буддийское, циническое, свидригайловское, смердяковское... Возможна ли жизнь в сейфе, запертом изнутри, куда не проникает воздух? Ну, вот — живут же люди... Но вот их жизнеописание решительно уже невозможно ни составить, ни читать. Будет пластмассовое яблоко. Хотя многие предпочитают пластмассовые яблоки — не гниют, красивые, практически вечные.
Фудель умер в 77 лет в Покрове. Краснов-Левитин в 74 года утонул в Женевском озере — по единодушному мнению всех, его знавших, по задумчивости и близорукости упал с мостков, по которым гулял.