13 May, 2026
Hugo Méndez — and he is by no means alone in this regard — regards chapter 21 of the Fourth Gospel as a later addition.
First, this position appears to place him in a methodological difficulty of his own making. Méndez maintains that the “Beloved Disciple” is the author of the Gospel, although he interprets this figure as a literary construct concealing the identity of the actual author. In other words, he accepts as a given that the “Beloved Disciple” wrote the Gospel. Yet the statement identifying the Beloved Disciple as the one who “γραψας ταυτα” (“wrote these things”) occurs precisely in chapter 21. Consequently, the text is treated as authentic insofar as it supports a particular hypothesis, while elsewhere the same chapter is dismissed as secondary.
Second, Méndez argues that chapter 20 concludes with a paragraph that clearly functions as the ending of the narrative:
“Now Jesus did many other signs in the presence of the disciples, which are not written in this book; but these are written so that you may believe that Jesus is the Christ, the Son of God, and that by believing you may have life in his name.” (20:30–31).
However, literary composition also admits the category of a postscript.
The conclusion of chapter 20 unmistakably signals the completion of a text whose purpose is to present the signs (sēmeia) intended to strengthen the reader’s faith.
Chapter 21, by contrast, contains no signs.
The first half of the chapter recounts what is conventionally called the “miraculous catch of fish,” yet the text itself contains neither the term “miracle” nor sēmeion. It merely describes an abundant catch, one that is not even narratively necessary: when the disciples return from fishing, Jesus is already seated beside a fire on which fish and bread are being prepared.
The second half of the chapter records Jesus’ conversation with Peter and the Beloved Disciple concerning the time and manner of their deaths. Once again, nothing explicitly miraculous occurs.
More broadly, Méndez does not engage with the compositional structure of the Fourth Gospel, focusing instead almost exclusively on its “ideas” and “theology.” Yet the Gospel undeniably contains developed narrative trajectories, among which one of the most prominent is the rivalry between Peter and the Beloved Disciple. The Beloved Disciple reclines closer to Jesus at the meal. He does not fear following Jesus into the house of the high priest. He stands beneath the cross, and it is to him that Jesus entrusts His mother. The Beloved Disciple is not arrested — itself a striking, unexpected, almost “miraculous” detail.
The conversation between Jesus, Peter, and the Beloved Disciple in chapter 21 therefore provides a coherent resolution to this narrative thread: Peter is destined to die before Jesus “comes” — whatever precisely that expression may signify, since the evangelist himself emphasises that he does not know what Jesus intended by it — whereas the Beloved Disciple will not die.
The rivalry between Peter and the Beloved Disciple may even help explain why the text of the Fourth Gospel was subsequently reworked so extensively by Mark and the other Synoptic evangelists.
In any case, chapter 21 appears to be an organic component of the Fourth Gospel. Chapter 20 concludes the theological dimension of the work, while chapter 21 brings its biographical and narrative dimension to completion.
11 May, 2026
The individual person is the only legitimate political subject. There are more than eight billion persons in the world.Their rights are inalienable.
Therefore, the death penalty, war, and borders are unacceptable. The only border that cannot be crossed without permission is the boundary of the person. You dislike this person, you fear them? My sympathies. Solve the problem, but rule out in advance violence, the infliction of pain, the restriction of freedom — let alone murder. Negotiate, run away, go to the woods, hang yourself if you must — but do not touch another person. That is anarchism.
Another example. What do you rely on when choosing books, articles, films? Numbers? Or the opinions of people whom you consider experts in one field or another? Only the latter is reasonable and anarchic. But you must choose the experts yourself. That is decentralization. It is difficult, yes. It implies titanic labor in independently evaluating texts, the labor of recommending and supporting those authors you like, the labor of refusing to read what seduces with ease and spectacle, what does not enlighten you, does not make you think, but merely scratches your spinal cord while poisoning your brain. This implies the inadmissibility of any censorship. Any! You decide. For the same reason, restrictions on the trade in poisons, drugs, and weapons are unacceptable. How can this be achieved? Well, you’re a smart person — figure it out yourself! A hint: pay attention to the word “negotiate.”
10 May, 2026
Globalization lasted for about half a century. It ended in 2024 with Trump’s return to power.
Should we regret this?
There was a world governed by rules that made it possible to punish villains (not all of them), that made many goods cheaper and more accessible (though not for everyone), a world in which even people who were not especially wealthy could fly to distant countries.
The United Nations, various international courts… Wasn’t this a path toward the unity of humanity within a global commonwealth?
No, it was not.
Neither the empire of Alexander the Great, nor the British Empire, nor the Westphalian system led to unity.
Studying Romance languages — English, Italian, French — will not lead a person to understand Chinese. Spanish, perhaps, but not Chinese.
Unification through domination, through inequality, through deceit and violence, does not lead to the unity of humankind.
And that is a very good thing. The end does not justify the means, because bad means do not lead to a good end. Those who advocate corrupt means engage in deception and self-deception when they claim that one can turn a hundred crocodiles into a flock of swans.
9 May, 2026
Christians have the Credo — the fourth-century Symbol of Faith. One.
The U.S. Army has four credos: for soldiers, for noncommissioned officers, for Rangers, and for Army civilians.
The American soldier, too, is supposed to possess a morality:
“Soldier morals center on a core set of ethical values—loyalty, duty, respect, selfless service, honor, integrity, and personal courage—designed to guide behavior in high-stress, combat environments.”
Americans have preserved the eighteenth-century fondness for acronyms. Thus these moral values become the abbreviation LDRSHIP.
Four vowels short of leadership.
It faintly recalls Phoenician writing, in which vowels were not yet recorded (vowel letters were invented by the Greeks).
All these values reduce to one thing: forget humanity, forget family, forget conscience. You are a combat machine. You are not allowed to decide whether an order is criminal or not. Your duty is only to obey.
As for courage, it increasingly means the desire to avoid “boots on the ground” in foreign countries, so that American domination may be secured ever more through remote operations.
And as for honor — one need only recall the hundred Iranian schoolgirls killed at the school in Munibeh in February 2026 by missiles launched by bearers of LDRSHIP.
8 May, 2026
Groucho Marx once sarcastically remarked that “army intelligence” is a contradiction in terms — like “fried ice.”
There are many more such oxymorons.
For example: “high morale.”
War, by its very nature, is an utterly immoral enterprise: killing, plunder, oppression.
One could just as well speak of “high morale” in a criminal gang. In fact, mafia codes are precisely a form of high collective morale, where the foremost commandment is obedience and loyalty to the boss, along with the willingness to violate any moral principle for the sake of that loyalty.
In third place, after “army intelligence” and “army high morale,” one could put “fighting spirit.” Military training is entirely aimed at destroying the spiritual principle within a person — turning them into a soulless machine, a biorobot.
7 May, 2026.
What’s on a European’s mind is on an American’s tongue. Europeans are Dr. Jekyll, Americans are Mr. Hyde. The daytime and nighttime versions of one civilization. That’s why Europeans are so uneasy about Americans — like an unzipped fly on their own trousers. Consciousness and subconsciousness. But is there a superconsciousness? Yes — the UN. Indecently small, compared to what’s inside the fly.
3 May, 2026
“Language is not the main obstacle to the unity of people, because Switzerland is a state where different languages coexist.”
The example of Switzerland shows precisely that language is a means of unity. After all, the Swiss agreed on a single country through words, and in no other way. They expressed their trust in their neighbours, in people who speak another language, precisely through words. Language is the main obstacle to any unity if it expresses fear of the other; but if a person overcomes fear, they do so precisely through language, through communication.
From the point of view of the philosophy of communication, there are not 10,000 languages on Earth, but 8 billion. Each person is a distinct language. A husband translates his language into the language of his wife. This happens so naturally that it goes unnoticed, yet the barrier—a linguistic one, behind which stand psychological, biological, and other barriers—does exist. It is overcome through translation. Fear and phobias do not always disappear, but they are controlled and do not destroy the person.
“Human unity is hindered by historical traditions and accumulated prejudices.” That is, West is West and East is East, and never the twain shall meet (Kipling).
This is simply cultural racism, a form of xenophobia. In fact, it is history itself that shows all differences can be overcome. History reminds us that the human being is primary, while “states”, “cultures”, and “traditions” are derived from the human being and therefore constantly change. Any attempt to fix these changes, to stop them—including the attempt to establish once and for all that state borders must never be altered, even with the general consent of the people—is anti-historical behaviour, an attempt to stop life.
“Who will pay for all this?”
This objection is based on the belief that a single state would be a superstructure over existing systems. But it should replace the existing systems. Only local self-government structures would remain. Where now 200 presidents are paid, only one would be paid. Enormous sums are currently spent on maintaining borders—above all, on military expenditure (hypocritically called defence). We are talking about trillions of dollars that would be saved. Millions of people would cease producing things designed for destruction and killing. Today, the wealthy hide trillions from taxation precisely by exploiting the fragmentation of states—in a single planetary state, they would no longer have such an opportunity.
For the military, there is already a kind of full communism: a life fully provided for. For the wealthy, the Earth is already a single state; no borders hinder them. For those who do not suffer from racism, xenophobia, or paranoia—for humanists—all people are already neighbours.
3 May, 2026. Bart Ehrman.
2 May, 2026. Fear of Other: the main obstacle to the unity of humanity .
1 May, 2026. Patriotism isn’t the last refuge of a scoundrel, family is.
30 April, 2026. Desenshittification of communication.
29 April, 2026. Right Errors and Wrong Errors.
28 April, 2026. Inconsistency of individualism: free war and free health care.
27 April, 2026. The Battle Between Portraits and Photographs.
26 April, 2026. The Word and Its Shadows.
24 April, 2026. To be a monkey or not be a monkey.
21 April 2026. Pan-Domination.
18 мая 2026 года
Мат в коммуникации может быть шагом вперед к собеседнику, а может быть шагом назад. В целом, это зависит от уровня грамотности, культурности — и, соответственно, от уровня владения языком.
Когда матерится газовщик — даже если он премьер-министр — это часть его повседневного языка, которая доносит до коллег нечто существенное. Словарный запас у человека беден, потому что круг его интересов узок, и мат ему нужен не так уж часто. Но для выражения редких и сильных чувств, нетривиальных для него идей — нужен.
Когда матерится интеллектуал, это бегство от коммуникации. Такое бегство для интеллектуала — предательство своей профессии, дауншифтинг.
Бывают, видимо, и промежуточные сценарии, потому что слишком многие интеллектуалы имеют формальное, фиктивное образование. Диплом есть, какие-то книги прочитаны, есть умение написать заявку на грант, автобиографию, отчет о проведенной выставке, о пропагандистской акции (в широком смысле, от выступления с трибуны до написания теологического многотомника). А умение — и желания — общаться нет. Есть умение огрызаться, помогающее сохранять пребывание в иллюзорном пузыре самодостаточности.
Слово «скандал» греческого текста Евангелия в 19 веке переводили как «соблазн». За полтора века, однако, язык изменился, и сегодня «соблазн» означает нечто приятное — обманчиво приятное, но соблазнительное. В евангельском греческом речь идет о чем-то неприятном, отталкивающем. Не притягивающем нимало.
Можно ли найти слово, которое бы заменило «соблазн»?
Нельзя не отметить, что в Мф 13:41 налицо синекдоха: Бог пошлет ангелов «собрать соблазны и делающих беззаконие», чтобы бросить их в огненную печь. Понятно, что тут «скандалы» — это те, кто делает нечто скандальное. В контексте Мф — те, кто сеют сорняки, чтобы мешать расти колосьям. Десницкий дает «соблазн», РБО — «всех, кто толкал людей на грех», у адвентистов «кто совращал». В английский переводах — «камни преткновения», «все, побуждающее грешить» и т. п. Мне представляется, что «толкать на грех» — слишком сильно. Сатана «соблазняет» Иисуса — но ведь ничего греховного в предложениях сатаны нет. Как и сильно привлекательного.
Я бы предложил попробовать слово помягче.
Вот Иисус говорит Петру, что тот Ему «скандал», потому что думает не о Божьем, а о человеческом (Мф 16:23). «Ты Мне мешаешь».
Тогда Мф 13:41 оказывается параллелизмом, где первая часть, про скандалы, мягче второй. Скандалы — помехи, а беззаконие это сильнее. Общего то, что в беззакониях нет ничего привлекательного, особенно, когда они против тебя. Тогда, возможно, «и соберут из Царства Его всех, кто мешает людям, всех, кто нарушает закон»?
1 Петра 2:8: «Итак, Он для вас, верующих, драгоценность, а для неверующих — камень, который отвергли строители, но который сделался главою угла, камень претыкания и камень соблазна» — «камень, о который спотыкаются, камень, который мешает».
У Десницкого «соблазн», а в РБО и некоторых других переводах вдруг появляется слово «падение», напрочь отсутствующее в оригинале. Причина проста: перевод РБО/Кузнецовой является почти подстрочником английского New Living Translation, где именно о падении: «the rock that makes them fall». Это попытка нарастить эмоциональность, не слишком удачная. Тем более, что в оригинале камень преткновения именно «камень», «литос», а соблазн — от «петры», от «скалы». Которая именно что мешает пройти. Зато на скале хорошо строить дом — «скальное основание». Так что «Петр» — «Скала», а не «Камень».
Самый знаменитый текст — 1 Кор 1:23, «иудеям соблазн, еллинам безумие». Разбирая Гал 5:11, тождественное по смыслу, Селезнев предлагает «становится камнем преткновения, мешает поверить в Христа». — вот и появилось «мешает». Тогда 1 Кор 1:22-23, составляющие один образ, почти эпиграмму, я бы предложил так переводить:
«Иудеи просят знамения,
Язычники ищут мудрость,
А мы проповедуем Мессию распятого,
Для иудеев это помеха,
Для язычников это глупость».
И самое сложное место, где «скандал» трижды — Мф 18:7. Десницкий — «соблазны», РБО — «причина греха» (и да, это опять калька New Living Translation), у других в лучшем случае «соблазны», про худшие казусы помолчим. В 18:3-7 просто: «кто помешает верующему, даже самому незначительному/кто станет незначительным, как этот ребенок, тот значительнее всех в Царстве». «Значительный» — рабочий вариант, но в любом случае должна быть четкая пара «младший/старший», «неважный/важный». Нам слегка мешает викторианская традиция видеть в детях эдаких ангелов, а для Иисуса и Его современников они так, буза. 18:8 тогда будет так (в оригинале именно «увы», ровно тот же набор фонем, «уай», никакое не «горе»):
«Беда миру от помех, помех не может быть, но беда человеку, который мешает другим».
Я бы даже предложил подумать, не стоит ли тут заменить «мир» — «космос» — на жизнь. То есть, по простому говоря:
«К сожалению, жить мешают разные препятствия, препятствий не может не быть, но жаль человека, который препятствиям появляться».
«Тогда рабыня, сторожившая вход, говорит Петру:
— А ты не из учеников этого человека?
Тот говорит:
— Не я.» (Ио 18:17)
В предыдущей фразе говорится просто о «тюроре». Никакой связи с террором, это ровно то же, что русское «дверь» и английская door. Решительно не ворота, потому что в евангелии, к примеру, говорится о двери в овчарне — ну какие в загоне для овец ворота?!
В этой фразе прибавлено «пайдиске». Звучит по-латышски, но тут корень как в «педагоге», и слово может обозначать и свободного человека — молодого, и рабыню. Однако, поскольку трудно предположить, что сторожить поставили девочку, разумно поступают переводчики, которые ставят именно «рабыня». Правда, после отмены крепостного рабства абсолютное большинство русских переводчиков ставят «служанка», а в древнем-то «раба дверница», понимали точнее атмосферу, а мы стесняемся. В английских переводах примерно поровну.
Десницкий переводит любимое иоанново «ун» как «и вот», но я предпочитаю «тогда», чтобы не возникало совпадения с настоящего «и» — «кай», которое у Марка исправно отмечает начало любого предложения. Правда, «кай» может означать и «а», как в «а ты не из учеников».
Вообще литературное мастерство Иоанна несомненно. Он перемежает фразы о Петре фразами о суде над Иисусом. Так в кино в 1960-е годы вошло на некоторое время в моду делить экран на две половины, показывая параллельные события. Слева крушение автомобиля, справа безмятежное море.
Вопрос служанки подтверждает, что «другой ученик» был не такой уж важной персоной. Да, этот другой ученик что-то такое сказал рабыне, что та пропустила Петра (который, заметим, сам даже не пытался войти), но женщина стала следить за Петром. Очевидно, сказанного «другим учеником» ей было недостаточно, а возможно, даже пробудило в ней какие-то сомнения.
Что до трусости Петра, то великий французский историк Марк Блок говорил, что называет себя евреем только, если рядом бузит антисемит. Блог погиб, сражаясь с немцами, в 1944. Та же логика была у членов движения «ми туу» — «я тоже». Если я иду по улице и вижу, как несколько хулиганов бьют немца — ну, кричит он по-немецки типа «их бин невиноватен» — я за ганса заступлюсь и скажу «ну и меня тогда бейте, я тоже немец». В наши дни такая ситуация непредставима, а в августе 1914 года немецкие погромы прокатились по Москве, прокатились. Но моя мать-учительница, отлично знавшая немецкий, после войны всегда отказывалась замещать заболевших коллег — преподавательниц немецкого. Слишком много ее родных, включая брата, были убиты немцами. Впрочем, и русскими, и украинцами. В общем, выходит, что «я тоже» — чрезвычайно ситуативно, диалогично. Вот в этом диалоге я еврей, а в этом русском, а в этой русский еврейский араб и вообще чернокожая лесбиянка. Как Иисус — человек, еврей, галилеянин, мужчина, арестованный, богохульник, диссидент, бузотер, а где-то и все та же чернокожая лесбиянка.
Чем же согрешил Петр? Вот все переводчики его ответ воспроизводят как простое «нет». Но он же сказал «ук эйми», «не есмь». А что сказал Иисус в решающий момент суда? «Эго эйми» — «Аз есмь». Это можно интерпретировать как имя Божие, хотя оборот мог быть вполне бытовым.
Почему же сказать про Иисуса — «вот Он» — было со стороны Иуды предательством, «поведал врагу тайну»?
Потому что только Сам Иисус — как и любой человек — имеет право сказать «Аз есмь», «вот я». Я такой-то. «Вот Он» будет не ложь, а хуже — лишение другого права решать, что и как говорить.
Петр предал именно потому, что разменял свое право быть собой — быть учеником Иисуса — на безопасность. Конечно, быть учеником Иисуса, быть христианином, человеком и т. п. — право, а не обязанность. Наказания за это не положено. Бог милостив. Наказания не положено, но я же сам себя предал. Я решил не быть. Бррр…
16 мая 2026 года
«Не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст, оскверняет человека» (Мф 15:11).
Одно из мест, которые указывают на вторичность Мф по отношению к Марку. У Марка эта фраза звучит иначе: «Ничто, входящее в человека снаружи, не может осквернить его, но выходящее из человека, оскверняет его» (7:18, перевод мой).
Тут афористичность достигается за счет противопоставления: «входит/выходит».
Это противопоставление исчезает у РБО/Кузнецовой («Ничто из того, что извне попадает в человека, не может сделать его нечистым, а делает его нечистым то, что из человека исходит». У адвентистов перекошено: «входит/исходящее». У Безобразова противоположный перекос: «входящее/исходит».
Впрочем, это мелочи славянской лексики. Важно, что Матфей вставляет «уста». В русском невозможно употребить слово «губы». «Уста» слишком высоко, «губы» слишком просторечно, а среднего термина нет.
А с чего вдруг Матфей поставил уста? Чтобы увязать этот афоризм с цитатой из пророка Исайи:
«И сказал Господь: так как этот народ приближается ко Мне устами своими, и языком своим чтит Меня, сердце же его далеко отстоит от Меня» (29:13).
Отсылка недурна, потому что Иисус называет фарисеев слепыми поводырями слепых, а у Исайи неграмотные «передают книгу тому, кто читать не умеет, и говорят: «прочитай ее»; и тот отвечает: «я не умею читать» (29:12). Неграмотный как слепой. Прочесть книгу Божьих правил не умеют, поэтому изучают человеческие правила:
«И сказал Господь: так как этот народ приближается ко Мне устами своими, и языком своим чтит Меня, сердце же его далеко отстоит от Меня, и благоговение их предо Мною есть изучение заповедей человеческих».
Матфей молодец, конечно, он обнаружил перекличку проповеди Иисуса с Исайей. Но при переводе на русский выходит заминка. Переводчики вышли из этого, заменив губы на то, что губы произносят: «Народ этот близок ко Мне лишь на словах, лишь словами они Меня чтят» (РБО). Тут и язык заменен на «слова», Десницкий вернул: ««На словах этот народ приближается ко Мне, языком своим Меня чтит».
В этой ситуации я бы предпочел оставить «уста». Когда в 1970-е я переводил ежедневные молитвы, я заменял «уста» на «губы», но потом вернул «уста». Все-таки в современном русском языке корень бытует («устная речь»), поэтому «уста» — архаизм, но понятный, прочитываемый архаизм.
Можно заменить «уста» на «рот» («не входящее в рот»), потому что «уста» — это ведь метафора, сравнение рта с устьем руки. И первично именно «устье». (Эта же метафора в выражениях «устье домны», «устье печи», которые сейчас известны только профессионалам). «Не входящее в рот» — вполне нормально звучит.
Афоризм — о самом жгучем. Не среда определяет человека. Не космические лучи, не экономика и война, не семья и общество, не традиция с полицией. (Почему «полицейские», но не «традицейские», а «традиционалисты»? Может, переименовать полицейских в «полицеистов» или полиционалистов?)
Обезьяна — определяемый средой человек. Человек — это самоопределяющаяся обезьяна. В идеале. На практике… На практике Дух Божий в человеке есть, и горе тому, кто этот Дух душит в себе и в других, и блаженны те, кому не дают дышать, потому что Бог будет дышать в них, а не в душителях.
15 мая 2026 года
Праведники, говорит Евангелие, не подозревают, что они напоили желающего пить Бога (Мф 25:37). Заплатил за чай для бездомного — и ты уже в раю!
Ты-то в раю, а Бог-то остался в этом мире, потому что у Бога Своя жажда, жажда не бездомного, не бедняка, а жажда Того, у Кого всё есть — жажда нового. Бог постоянно хочет нового, потому что Бог есть любовь, а любовь всегда хочет неожиданного, небывалого, сюрприза.
Для этого Бог и сотворил человека, наделив обезьяну Своей способностью творить новое и любить всё.
И вот Бог у колодца, и женщина предлагает Ему пить.
Если ставить спектакль, то первый вопрос: Иисус попил? Текст не говорит ни да, ни нет, совсем как с вложением перстов Фомы Неверного.
Вопрос второй:у женщины какие интонации? Интонация — всё, слова — ничто. Она иронизирует? Она удивляется?
А какие интонации у Матери Божией в предыдущей сцене, в Кане? Сладостные? Ой вряд ли. Командирские интонации.
А какие интонации у Никодим в пред-предыдущей сцене? Скептические! Сцена же не заканчивается тем, что Никодим падает на колени или хотя бы говорит «аминь». Его последняя реплика — «как это может быть?» — вполне по интонации совпадает с пилатовским «что есть истина?».
Самарянка знает, что такое жажда нового, жажда любви. Пять мужей — это столько нового, что только держись.
Хотя какое уж там новое… Человеческая любовь странная штука. Вроде колодца — вода в нем не вполне стоячая, всё время подпитывается, но и не родник, не родник. Забавная закономерность: часто новый муж или новая жена очень похожи на предыдущего, на предыдущую. Человеку хочется не новенького, а свеженького.
Ходьба по кругу. Как у Доре (и Ван Гога) — прогулка заключенных во дворике-колодце лондонской тюрьмы.
Бог не ходит по кругу и других зовет за Собой.
Это и есть пресловутое «спасение», которое никому особенно не нужно и даже вызывает смущение. Круговое чаепитие — по нашей мерке, а вперед…
Вперед! Только тогда пройдет жажда и начнется жизнь, а не какое-то дурно пахнущее личное счастье или мировая гармония свинства.
Сухая ложка рот дерёт. А бывает еще ложка не сухая, а вся в какой-то слизи… И ничего, адаптируемся, вводим в организм. Вот кошмар бытия.
Мы в колодце, довольно вонючая и грязная вода по колено. НО даже днем из этого колодца видны звезды. Только вот глаза надо поднять, а мы под ногами что-то ищем — вот она, слепота зрячих.
Иисус — Бог, прыгнувший к нам в колодец и помогающий выбраться. Как помогает? Из Него брызжет вечность, свет, новое. Колодец нашей ограниченной жизни наполняется водой не из земли, а из сердца Творца. Это вода вечной жизни, и она поднимает нас — и как же радуется Бог, когда мы начинаем подниматься. Можем и утонуть в вечной жизни — это и называется ханжество, цинизм, скепсис.
Вода вечности, вода воскресения — это вода новизны. Родниковая, не застойная. Ее можно отпить, нельзя остановить.
Вскоре после этой беседы, пишет Иоанн, Господь пришел в Иерусалим на праздник Обновления Храма — и этот праздник был похож на празднование Нового года в некоторых странах. Все друг друга обливали водой. И тут Иисус опять: ко Мне, ко Мне, Я — вода, Мной обливайтесь-обновляйтесь!
Радость веры — больше не хочется пить, хочется творить. Исчез страх — и не нужно копить. Бога не напасешься. Бог каждый день Другой и нам велит каждый день становиться другими, не быть вчерашними.
Мы консервируем веру, а вера не консервируется, испаряется из закрытых душ. Мы жизнь консервируем или, как говорят домохозяйки, «закручиваем».
Чудо веры в том, что Бог приходит вскрыть наши законсервированные души, выкинуть нашу законсервированную любовь, законсервированную набожность. Он приходит — и из Него делают консерв. Кто умер своей смертью — тот не консерв, тот Божье зерно, а кого убили-казнили-замучали, того пытались законсервировать, чтоб не воскрес. Иногда и осиновый кол вбивали. Но Иисус воскресает и начинает творить. Творить не новый мир, не новое небо и новое землю, а новое в отношениях с нами, новое в отношение между нами.
Мы приходим каждую неделю в храм — но каждое воскресенье новое, непохоже на прошлое. Мы повторяем «Отче наш», «Господи Иисусе Христе, помилуй мя» — но мы повторяем, а Бог отвечает, не повторяясь. Вот «духовность». Бог харизматиен — дарит что-то новое.
Мир меняется постоянно — и Бог главный переменщик. Мир меняется не поэтому, не потому, что в кого-то стреляли, кто-то что-то заработал. Мир изменился, потому что Бог вложил Себя в новорожденного и принял в Себя умершего. Что-то в нашей душе перегорело — а что-то загорелось от Духа Божьего. Любовь сегодня может быть не такой, как вчера, не должна быть вчерашней. Мы не должны быть просрочкой. У нас и у любви нет срока годности, всегда Бог ждет, чтобы с нами расти, с нами творить, с нами плакать и радоваться, удивляясь невиданному, неслыханному, небывшему, которое появляется из ниоткуда и наполняет мир Царством Божьим.
По проповеди 10 мая 2026 года
14 мая 2026 года
Достоевского читаешь — и открывается человек. Младенец, взрослый, старик. Праведники, преступники.
Толстого читаешь — и открывается семья. Счастливые и несчастные, бедные и богатые.
Чехова читаешь — и открывается мир. Мир, в котором люди и семья как метеориты и планеты, одуванчики и кедры.
Евангелие читаешь — и открывается общение между людьми, семьями, звездами, одуванчиками, общение всех со всем и со всем.
Георгий Львов, первый и почти последний глава свободной России — с марта по июль 1917 года — сказал, что читал «Войну и мир» как Евангелие, как откровение о том, как устроена жизнь.
Евангелие о том, как устроена жизнь и человек, не рассказывает, на это есть у каждого времени и места свои Достоевские, Толстые и Чеховы. Евангелие о том, как надеяться, прощать и веровать, даже если ничего о людях и мире не знаешь или знаешь неправильно.
13 мая 2026 года
Мендес Юго (и не он один) считает 21 главу Четвертого евангелия позднейшим добавлением.
Во-первых, он тут сам себя загоняет в своеобразную ловушку. Юго считает, что «любимый ученик» — автор евангелия (правда, он считает, что это литературная фикция, которой прикрылся настоящий автор). Юго принимает как факт, что «любимый ученик» написал евангелие. Но ведь фраза о том, что любимый ученик «грапсас таута» находится именно в 21 главе. То есть, в одном случае текст принимается за оригинальный, а во всех других отвергается.
Во-вторых, Юго указывает, что 20 глава заканчивается абзацем, который финализирует повествование:
«Много сотворил Иисус пред учениками Своими и других чудес, о которых не писано в книге сей. Сие же написано, дабы вы уверовали, что Иисус есть Христос, Сын Божий, и, веруя, имели жизнь во имя Его» (20:30-31).
Но ведь есть и такая категория композиции как постскриптум.
Окончание 20 главы четко указывает на завершение текста, целью которого является описание знамений/семейа для укрепления веры читателя.
21 глава не содержит в себе знамений.
Первая половина главы описывает то, что принято называть «чудесный лов рыбы», но в ее тексте нет слова чудо/семейа. Просто большой улов, причем необходимости в нем нет: когда ученики возвращаются с ловли, Иисус сидит у костра на котором уже поджариваются рыба и хлеб.
Вторая половина главы описывает разговор Иисуса с Петром и любимым учеником о времени их смерти. Вновь — ничего «чудесного».
Юго вообще не анализирует композицию Четвертого евангелия, исключительно его «идеи», «теологию». Но сюжетные линии в тексте есть, и одна из самых ярких — соперничество Петра и «любимого ученика». Любимый ученик ближе к Иисусу на трапезе. Любимый ученик не боится идти за Иисусом в дом первосвященника. Любимый ученик стоит у креста, именно ему Иисус поручает Свою Мать. Любимого ученика не арестовывают — и это очень удивительно, странно, «чудесно». Разговор Иисуса с Петром и любимым учеником в 21 главе логично завершает этот сюжет: Петру суждено погибнуть прежде, чем Иисус «придет» (что бы ни означало это слово; автор евангелия подчеркивает, что не знает, что имел в виду Иисус), любимый ученик не погибнет.
Соперничество Петра с любимым учеником может быть причиной, по которой текст Четвертого евангелия был радикально переработал Марком и другими синоптиками.
В любом случае, 21 глава — естественная часть Четвертого евангелия. 20 глава завершает «теологическую» линию, 21 глава — «биографическую».
12 мая 2026 года
«Следовал же за Иисусом Петр и другой ученик.
Ученик же тот был известен первосвященнику, и он вошел с Иисусом во двор первосвященника, а Петр остался снаружи у двери.
Тогда известный первосвященнику ученик вышел, поговорил с женщиной, сторожившей вход, и ввел Петра» (Ио 18:15-16).
Тут я соединяю в одном предложение фразы, которые традиционно разделены: ученик вошел, а Петр стоял у входа.
Грамматическая неправильность — «следовал» в единственном числе — это особенность оригинала.
Я решительно предпочитаю переводить не «был знаком первосвященнику», а «был известен первосвященнику». В русском языке «знаком» указывает на большую степень близости, чем «известен».
Надо помнить, что первосвященник был в своем дворце, он не шел вместе со стражниками и Иисусом — и только Иоанн это подчеркивает.
Слово «тюра» может означать и дверь, и ворота, и русские (и не только русские) переводы дают оба варианта. Но нигде в Евангелии это слово не употребляется в значении «ворота», только «дверь». Нигде.
При этом мизансцена не вполне понятна. Ясно, что «другой ученик» присутствовал и при аресте, но приказа его арестовывать не было (как и всех прочих учеников не задержали). Пропустила его «придверница» — это слово я заменяю на оборот «женщина, сторожившая вход».
Спрашивается: почему «другой ученик» сразу не сказал ей пропустить заодно и Петра? Видимо, Петр подошел позже. Это понятно: Петр отрубил уход стражнику и спрятался — видимо, не слишком далеко, но к дворцу первосвященника он шел не вместе с «другим учеником». В этом смысле точнее перевод Безобразова, который оставляет слово «стоял», тогда как некоторые переводчики используют «остался». Если бы Петр пришел одновременно с «другим учеником», и женщина одного пропустила, а другого не пустила, тогда правильно было бы «остался». Но в греческом именно «стоял». То есть, «другой ученик» пришел со стражниками и Иисусом, а потом увидел — или узнал — что Петр тоже подошел, но того не пускают. Вопрос: как «другой ученик» это узнал? Петр ему крикнул? Дворец был высокий и из окна можно было разглядеть стоящего снаружи Петр? Петр попросил кого-то передать «другому ученику», что он снаружи? Автор этого не сообщает, и автора можно понять — он знает это обстоятельство, но не считает его каким-то важным.
Другой вопрос: что сказал «другой ученик» женщине? Да просто сказал что-то вроде «этот со мной», «я его знаю, пусти». Означает ли это, что «другой ученик» был очень важная персона? Не обязательно, иначе бы женщина не следила за Петром, не вслушивалась в его говор. Авторитета «другого ученика» хватило на то, чтобы женщина пустил Петра во двор, но не на то, чтобы провести Петра внутрь здания.
Есть и еще одна деталь. Женщина реагирует на галилейское произношение Петра, но не говорит «другому ученику», что у того галилейское произношение. Если этот «другой ученик» был Лазарь, то он, действительно, жил в Вифании, под Иерусалимом, и галилеянином не был.
11 мая 2026 года
Как Мендес Юго решает вопрос о том, кто был «любимый ученик»? Вот его книга о взаимоотношениях Четвертого евангелия и посланий Иоанна. Глава 3.1.2. Анализируются следующие стихи: 13:23 (Тайная вечеря), 19:26 (у креста), 20:2 (у гробницы).
Не анализируется 21:20 (эпилог). Почему? Возможно, потому что Юго считает всю 21 главу позднейшим дополнением.
Только в примечании Юго замечает, что «повествование утверждает, что «первосвященники» решили убить Лазаря (12:10)», то он не мог быть тем учеником, «которого приветствовали в доме первосвященника в 18:15».
На самом деле, тут два момента. Во-первых, в 18:15 не говорится о «любимом ученике», говорится о «другом ученике». Это не принципиально, потому что в 20:2 «другой ученик» отождествляется с «учеником, которого любил Иисус».
Второй момент значительно важнее. В 18:15 не говорится, что «другого ученика» именно «приветствовали» — «is welcomed» в доме первосвященника. Там сказано, что «другой ученик» «был знаком» _ «эн гностос» первосвященнику. Не «был другом», а всего лишь «был знаком».
Первосвященники решили убить Лазаря. Означает ли это, что они оповестили об этом всех своих слуг и рабов? Совершенно необязательно. Вообще, интересно поставить вопрос, откуда автор узнал о намерении первосвященников убить Лазаря. В любом случае, прямого распоряжения об аресте Лазаря, очевидно, не было, было лишь «решение». Никто не развешивал по городу объявлений. Если бы не появился Иуда, вполне возможно, что Иисус избежал бы ареста и гибели. Вот Лазарь и избежал.
Лазарь использовал знакомство с первосвященником, но не первосвященник впустил его в свой дом. Это сделал кто-то из слуг, знавший о том, что Лазарь — знакомый Анны, но не знавший о том, что Анна намеревается убить Лазаря.
То есть, Лазарь рисковал. Если бы Анна его увидел, то мог бы отдать распоряжение о немедленном аресте. Рисковал Лазарь и тогда, когда стоял у подножия креста. При такой реконструкции событий получает особый смысл финал евангелия, где Иисус говорит, что «любимый ученик» — Лазарь — не погибнет, пока Иисус не «придет». Это обещание, что намерение первосвященников убить Лазаря не будет исполнено.
В своей книге «Евангелие от Иоанна: новая история» 2025 года Юго повторяет аргумент о том, что Лазарь не может быть любимым учеником, потому что первосвященники намеревались его убить, и добавляет еще два аргумента. Один: Лазарь не перечисляется среди учеников. При этом Юго ссылается на 11:7,8,16,54. Но в 11:7,8,16 речь идет об учениках, которые вместе с Иисусом в момент, когда Он узнает о смерти Лазаря. Разумеется, в этот момент Лазарь не с Иисусом, Лазарь в гробнице. В 11:56 говорится о том, что Иисус с учениками ушел в Ефрем. Но не называются имена учеников, так что вполне возможно, что в их числе был и Лазарь.
Есть и более принципиальный вопрос: а кого именно Иоанн называет учениками?
Здесь следует подчеркнуть, что Иоанн уникален тем, что ни разу не использует термина «апостол», говоря о сподвижниках Иисуса. Ни разу! Один-единственный раз слово «апостол» употребляет Иисус в изречении «раб не важнее рабовладельца, посланник не важнее пославшего» (13:16). Иоанн говорить просто о «двенадцати», у него нет ни рассказа об «избрании» апостолов, ни описания того, как апостолы проповедуют.
Нет ни малейших оснований считать, что термин «ученики» у Иоанна обозначает только апостолов. В Ио 66 описывается, как «многие из учеников» уходят от Иисуса, Который спрашивает «двенадцать», не хотят ли и они уйти. Таким образом, Лазарь мог быть учеником, не будучи в числе Двенадцати.
В заключение надо отметитЬ, что Юго исходит из того, что Четвертое евангелие написано после синоптических, и он последовательно все его важнейшие эпизоды характеризует как выдумки. Его доводы носят сугубо предположительный характер: Лазарь выдуман, для того, чтобы придать большую убедительность, выразить учение о духовности воскресения и т.п. Это типичный порочный круг: за аксиому принимается то, что требуется доказать.
10 мая 2026 года
Мендес Юго (Mendez Hugo), в 2006 закончил Адвентистский университет Юга (родился около 1980 года), профессор университета Северной Каролины с 2018 года, специалист по религиям древнего Средиземноморья. Сайт hugomendez.com. Преподавал в Йельской теологической школе, 2015-2016, Автор четырех книг, в том числе, 2-25 года: «Евангелие от Иоанна. Новая история», и 2022 года «Культ Стефана в Иерусалиме: изобретение патрона-мученика» (обе - издание Оксфордского университета).
Вот его книга 2026 года «Послания Иоанна».
Мендес так комментирует слова из 1 Ио 3:23 «А заповедь Его та, чтобы мы веровали во имя Сына Его Иисуса Христа и любили друг друга, как Он заповедал нам»:
«Автор определяет [заповедь] в более сложных терминах, чем Евангелие, можно сказать, чрезмерно нагружает определение. У него заповедь превращается в двойное предписание, в котором на первом месте вера, а любовь на втором».
В Ио 13:34 Иисус говорит: «Заповедь новую даю вам: так любите друг друга,
Как Я люблю вас».
Юго хотел бы, чтобы Иисус говорил: «Веруйте во имя Меня, Сына Божия Иисуса Христа, и любите друг друга как Я люблю вас»?
Причем, в евангелии Иисус обращается к апостолам, а в послании - апостол обращается к своим читателям. Довольно разные аудитории в очень разных обстоятельствах!
Это пример натянутой интерпретации, ищущей различие там, где различия нет. Нет смыслового различия, есть одна и та же мысль в разных контекстах.
Это не означает, что автор евангелия и автор послания - одно лицо. Но вопрос авторства второстепенный.
С такой же натяжкой можно было бы усмотреть принципиальное различие в формулировке «как Я люблю вас» и «как Он заповедал нам». Может, автор послания видел «как» в чем-то помимо любви и самопожертвования? Может, он специально вычеркнул слова о любви Иисуса к людям?
Конечно, нет. Это пример методологической неряшливости, подгонки анализа под тезис. Тезис Юго в том, что автор послания - не автор евангелия. Это вполне возможно, но не эта фраза тому доказательства.
Централизм и федерализм вовсе не противоположности. Противоположны диктатура и демократия (правозащитная демократия, приходится уточнить, которую обычно называют «либеральной»).
«Федерализм» тоже форма централизации. Кропоткин считал Ганзейский союз, Новгород и Псков примерами федерализма. Это серьезная логическая и историческая ошибка. Новгородская республика нимало не была демократией. Это всё формы диктатур, и рабу псковского боярина абсолютно все равно, будет ли его рабовладельцем псковский посадник Яков Кротов (да-да, был такой в 15 веке) или московский воевода.
Централизация «высасывает соки», «уничтожает свободу»? Если вы дадите такие полномочия «центру» - конечно. Но что есть центр?
Диктатура, централизация начинаются в семье. Бывает диктаторская, тоталитарная семья, бывает нормальная. Личность появляется в семье. Семья это кластер, который затем реплицируется в разных формах соединения людей.
Швейцарская федерация - централизованная власть? Да, конечно! Тоталитарная власть? В каких-то швейцарских семьях, наверное, не без этого.
Вот почему проблема не в тоталитаризме/федерализме, даже не в диктатуре/демократии, а в правах человека, которые и определяют суть политического бытия.
Глобализация есть позитивное явление, когда она соблюдает права человека, и есть тоталитарное явление, когда она права человека нарушает.
В наши дни глобализация нарушает права человека, и ООН, МУС и прочие организации это лишь маскируют.
Дэвид Гербер (1960-2020), американский теоретик анархизма, один из идеологов движения «Оккупай Уолл-стрит», резко критиковал централизацию как пиявку, высасывающую соки из людей. Централизация порождает бюрократию, которая плодит ненужные бумаги и бессмысленные (bullshit) работы. Например, многодетная мать должна получить пособие, но ей приходится заполнять слишком много бумаг. Просто дать всем по 30 тысяч долларов. Всем, даже миллионерам - лучше так, чем кто-то будет контролировать раздачу.
Гербер не был последователен. Например, он жил на Мадагаскаре и возмущался тем, что МВФ потребовал от правительства острова сократить программу мониторинга малярийных комаров. Для экономии. В результате началась вспышка малярии. МВФ поступил нехорошо. Но ведь правительство - тоже централизация! А ВОЗ - плохо? Долой централизацию в медицине, вперед к жизни по хуторам, где каждый сам себе врач, знает, когда посыпать рану золой, как ампутировать руку или ногу.
Главная беда такого анархизма в его провинциализме, очень американском явлении. Каждому по 30 тысяч долларов. Каждому англичанину, каждому американцу, даже миллиардерам. Минуточку, а заключенным - тоже по 30 тысяч долларов ежемесячно? А французам? А русским и украинцам? А индейцам Амазонки? А палестинцам? Бойцам израильской армии, бойцам с израильской армией?
Под лозунгом борьбы с централизацией отстаивают свой пузырь сытости и спокойствия, свой мещанский уголок. Мол, мы тут у себя в Америке обстроились, а вы у себя в России обстраивайтесь. Федерализм! Нет, не федерализм, а непонимание единства экономических, социальных и культурных процессов, единства человечества. С таким же успехом кассир банка может запереться и объявить свою кассу автономной анархической областью.
Деньги упразднять будем? Пока деньги очень централизованы, только беда в том, что они централизованы в руках одного государства. Америка по своему усмотрению распоряжается судьбами миллиардов людей, используя статус доллара как общепланетарной валюты. Тот самый взбесившийся кассир.
Деньги упразднять не следует. Деньги - форма коммуникации, общения. Денежную систему нужно еще более централизовать и сделать независимой от какой-то одной страны или деревни. Как - вопрос технический, и понятно, что вопрос этот не может решаться изолированно.
Раздать каждому жителю Запада по 25 тысяч долларов - и военным тоже? Границы сохранятся? Базовый доход только для избранных? А избранные уверены, что только своим неустанным трудом они добились процветания, что армия им нужна только отгонять завистливых лодырей из Сирии и Ирана, которые хотят отобрать у них честно накопленные сокровища и разрушить их замечательный райский уклад?
Это не федерализация, это крысятничество в планетарном масштабе.
В мире более восьми миллиардов государств. Они должны объединиться.
9 мая 2026 года. Сосчитать Бога.
8 мая 2026 года. Монолог мудрожопца.
7 мая 2026 года. Вера есть Исход плюс Уход.
6 мая 2026 года. Соборность в одиночку? Анархия соборно?
5 мая 2026 года. Кана: от в оды к крови через вино.
4 мая 2026 года. Донести на благодетеля...
3 мая 2026 года. Я не государство! - Предательство совести как предательство общения.