«Тогда рабыня, сторожившая вход, говорит Петру:
— А ты не из учеников этого человека?
Тот говорит:
— Не я.» (Ио 18:17)
В предыдущей фразе говорится просто о «тюроре», «двернице». Никакой связи с террором, это ровно то же, что русское «дверь» и английская door. Решительно не ворота, потому что в евангелии, к примеру, говорится о двери в овчарне — ну какие в загоне для овец ворота?!
В этой фразе прибавлено «пайдиске». Звучит по-латышски, но тут корень как в «педагоге», и слово может обозначать и свободного человека — молодого, и рабыню. Однако, поскольку трудно предположить, что сторожить поставили девочку, разумно поступают переводчики, которые ставят именно «рабыня». Правда, после отмены крепостного рабства абсолютное большинство русских переводчиков ставят «служанка», а в древнем-то «раба дверница», понимали точнее атмосферу, а мы стесняемся. В английских переводах примерно поровну.
Десницкий переводит любимое иоанново «ун» как «и вот», но я предпочитаю «тогда», чтобы не возникало совпадения с настоящего «и» — «кай», которое у Марка исправно отмечает начало любого предложения. Правда, «кай» может означать и «а», как в «а ты не из учеников».
Вообще литературное мастерство Иоанна несомненно. Он перемежает фразы о Петре фразами о суде над Иисусом. Так в кино в 1960-е годы вошло на некоторое время в моду делить экран на две половины, показывая параллельные события. Слева крушение автомобиля, справа безмятежное море.
Вопрос служанки подтверждает, что «другой ученик» был не такой уж важной персоной. Да, этот другой ученик что-то такое сказал рабыне, что та пропустила Петра (который, заметим, сам даже не пытался войти), но женщина стала следить за Петром. Очевидно, сказанного «другим учеником» ей было недостаточно, а возможно, даже пробудило в ней какие-то сомнения.
Что до трусости Петра, то великий французский историк Марк Блок говорил, что называет себя евреем только, если рядом бузит антисемит. Блог погиб, сражаясь с немцами, в 1944. Та же логика была у членов движения «ми туу» — «я тоже». Если я иду по улице и вижу, как несколько хулиганов бьют немца — ну, кричит он по-немецки типа «их бин невиноватен» — я за ганса заступлюсь и скажу «ну и меня тогда бейте, я тоже немец».
В наши дни такая ситуация непредставима, а в августе 1914 года немецкие погромы прокатились по Москве, прокатились. Но моя мать-учительница, отлично знавшая немецкий, после войны всегда отказывалась замещать заболевших коллег — преподавательниц немецкого. Слишком много ее родных, включая брата, были убиты немцами. Впрочем, и русскими, и украинцами. В общем, выходит, что «я тоже» — чрезвычайно ситуативно, диалогично. Вот в этом диалоге я еврей, а в этом русском, а в этой русский еврейский араб и вообще чернокожая лесбиянка. Как Иисус — человек, еврей, галилеянин, мужчина, арестованный, богохульник, диссидент, бузотер, а где-то и все та же чернокожая лесбиянка.
Чем же согрешил Петр? Вот все переводчики его ответ воспроизводят как простое «нет». Но он же сказал «ук эйми», «не есмь». А что сказал Иисус в решающий момент суда? «Эго эйми» — «Аз есмь». Это можно интерпретировать как имя Божие, хотя оборот мог быть вполне бытовым.
Почему же сказать про Иисуса — «вот Он» — было со стороны Иуды предательством, «поведал врагу тайну»?
Потому что только Сам Иисус — как и любой человек — имеет право сказать «Аз есмь», «вот я». Я такой-то. «Вот Он» будет не ложь, а хуже — лишение другого права решать, что и как говорить.
Петр предал именно потому, что разменял свое право быть собой — быть учеником Иисуса — на безопасность. Конечно, быть учеником Иисуса, быть христианином, человеком и т. п. — право, а не обязанность. Наказания за это не положено. Бог милостив. Наказания не положено, но я же сам себя предал. Я решил не быть. Бррр…