В православном богослужении рассказу об исцелении расслабленого посвящено третье воскресенье после Пасхи, а своеобразным предисловием к нему служит рассказ Луки о том, как Петр в Лидде исцелил расслабленного, а потом в Иоппии воскресил девушку.
Конечно, зудит спросить: если Петр мог, почему патриарх или Папа Римский не могут? Если вера может воскрешать, а?
Не сразу заметно, что вообще-то Петр пришел в Лидду именно к верующим. В Иоппию его тоже позвали верующие.
Выходит, мало быть верующим. Нужно еще что-то. Либо, напротив, что-то ненужно. Например, не нужно воскрешать умерших. Не обязательно. И расслабленных не обязательно исцелять. Не всегда нужно превращать воду в вино, а уж умножать хлеб и подавно не так важно, как делиться хлебом.
Исцеление расслабленного Иисусом совершенно без просьбы расслабленного. Он сказал, что хочет быть здоров, не не просил об исцелении нимало. Так, отвел душу, поворчал. А как не ворчать, когда всю жизнь как Тантал: тянешься к счастью, но кто-то тебя опережает и присваивает твое здоровье. Из последних сил, на руках, расслабленный полз к воде, но кто-то опережал. Жуткое должно было быть зрелище, та еще паралимпиада.
Неудивительно, что расслабленный оказывается не самым благодарным человеком. Он даже, кажется, ведет себя совершенно по-свински. Наткнулся на ханжей — тех самых «иудеев», который взяли на себя тяжелый труд пасти народ — и на все вопросы ушел в кусты. Мол, кто меня исцелил, тот и виноват. Это разве порядочно? Вот потому-то Иисус, встретившись потом с расслабленным, говорит ему «не греши больше». Это был грех, так отвечать. Послал бы на три буквы — проявил бы добродетель. Но, кажется, он на Иисуса сердился, что Тот раньше не пришел.
Человек копил злость на мироздание 38 лет — ну и выплеснул не по адресу. Более того: не поленился, пошел к руководству и донес, что его исцелил Иисус. Не слабо так, а? Иоанн в очередной рассказ очень неласков. Так ведь он описывает, как дошло до распятия! Это исцеление — третье по счету, и оно — вторая точка в конфликте с диктаторами мира сего. Первая — в изгнании торгующих.
Человек копил злость на мир, на людей, ну и на Бога, конечно. В чудном фильме Кевина Смита «Догма» Бог ходит по миру в виде нищего, на Бога нападают хулиганы и так избивают, что Он впадает в кому. Пользуясь этим, демоны вторгаются в мир. Умереть Бог не может, но кома это ведь не смерть, хотя результат тот же, злу никто не мешает.
То в кино, а в жизни на вопрос человека, кто не мешает злу, следует ответ следователя из «Братьев Карамазовых»: да вы и не мешаете, Родион Романович!
Не Бог в коме, мы в коме. Платон говорил «мы в пещере», но это ровно то же. Вроде живые, но слабы на человечность, сильны на бесчеловечность, на расталкивание других. Растительная жизнь, она такая. Если человек зазевается, если люди исчезнут, через полвека города разрушатся, и растительность заполонит все, что мы с таким трудом приспособили для себя. Люди и живут по закону джунглей, люди и есть самые опасные джунгли.
Мы расслаблены на добро, но мы куда как активны — до судорог — на зло. Беснование — этот тот же паралич, только наизнанку. Как мы отчаялись и опустили руки, тогда нас начинают дергать невидимые руки зла. Слепая ярость, крушим все вокруг — превентивно, конечно, в порядке самообороны и защиты детей, непременно детей! Дети, правда, дергают нас за одежду и плачут: папа, не надо, но мы же не только слепы, мы и глухи. Мы только можем, как тот расслабленный — еще до чуда — негодовать: все вокруг подонки, нет, чтобы мне уступить, они вперед меня норовят, гады! Значит, сам других отталкивал, отталкивал, точно, иначе бы не ругал тех, кто оказался удачливее его в расталкивании.
Наша вера есть исход из этого паралича, из этой одержимости, когда глаза вечно скошены на других, когда силы исчерпаны ворчанием, когда вся праведность ушла на праведное негодование. Боже, почему Ты медлишь!
Бог не медлит, это ты тормоз. Бог действует, но Бог действует любовью, а не насилием, не наказанием, не кнутом и не пряниками, а Духом Своим Святым.
Бог ухаживает за нами как сиделка за больным, которому нельзя сразу всю правду сказать — что никакой он не больной, а просто отчаянный эгоист, парализованный страхом и ненавистью. Бог вытаскивает из нас этот эгоизм как стоматолог вытаскивает гнилой зуб, раскачивая потихоньку.
Бог ухаживает за нами как Жених за Невестой — за не очень любящей невестой, за довольно вздорной невестой, но любит, и ухаживает, и нам велит так же ухаживать за другими. Ухаживать, не порабощая себя другому и не порабощая другого, а освобождаясь и освобождая, что свойственно любви.
Бог ухаживает за нами как садовник за растениями, превращая хилые сорняки, которые пытаются завоевать мир, размножаясь и вытесняя других, в злаки и цветы, которые ценны каждый сам по себе, которые не повторяются и радуют другим красотой и ароматами. И нам пора поражать Богу, стать сперва сиделками, потом женихами и невестами, потом садовниками — и обнаружить себя в райском саде, где до всякого суда, до всякого конца уже заканчивается Исход и начинается Уход за творением, любовное творчество и творческая любовь.