«И тотчас, как Он еще говорил, приходит Иуда, один из двенадцати, и с ним множество народа с мечами и кольями, от первосвященников и книжников и старейшин» (Мк 14:43).
Трогательная предвзятость всех четверых евангелистов: «Иуда пришёл». У синоптиков ещё помягче — Иуда и примкнувшая к нему толпа, а вот у Иоанна Иуда превращается в исполинскую фигуру, которая прямо-таки возглавляет военный отряд, повелевает когортами и легионами.
Христианское искусство последних десятилетий изображает Иуду ничтожеством, шакалом, который идёт впереди солдат, потому что они ему приказывают, не наоборот. Взгляд евангелистов, однако, кажется более верным и более близким к точке зрения вечности. Предатель вырастает в исполинскую фигуру в двух противоположных случаях: от большой ненависти и от большой любви. В ужасе и шоке человек склонен преувеличивать масштаб предательства, недооценивать закономерность происходящего (другое дело, что предатель не оправдывается этой закономерностью ни в коей степени). Ненависть преувеличивает масштаб зла и в этом смысле лжёт и грешит, если мстит за зло. Любовь видит истинный масштаб человека, который сотворил зло, и прощает, ибо человек всегда бесконечно больше содеянного им зла.
Глаза евангелистов выхватывают из толпы Иуду, потому что и после всего, что было, Иуда для них — свой, один из тех, кого любил Иисус, кого избрал. Когда предаёт знакомый или коллега, — это не ужасно, ужасно, когда предаёт любимый человек. Этот ужас не преодолеть, заменив любовь ненавистью. Этот ужас может преодолеть лишь прощение, которое не всегда воскрешает предателя, но всегда воскрешает собственный дух. Самовоскрешение. Вот бы и Иуда простил Иисуса – за что он на Учителя обиделся, неизвестно, но явно ведь что-то там такое было…