В вопросе о первенстве Четвертого Евангелия много сложностей, почему окончательного решения этот вопрос иметь не может (как вопросы о первенстве других евангелий и об их источниках). Но есть и простые аспекты, очень простые. Например, почему имя Лазаря было забыто? Почему приписали текст Иоанну?
Это не вопрос о Четвертом евангелии. Это проблема всех четырех евангелий. Все они первоначально не имели имен авторов. Ничего странного в этом нет, для литературы того времени это, скорее, норма. То, что называется «церковным преданием», это тексты 2 столетия. Между их авторами и авторами евангелий — сто лет. Сто лет устной передачи информации. «Передача информации» в лучшем случае, а в реальности информация попросту утрачивалась, происходил обрыв.
Ничего уникального в таком развитии событий нет. Точно то же, только в намного больших масштабах, происходило с текстом Торы, с текстами Гомера (или, точнее, авторов, чьи сочинения были приписаны Гомеру). Подобные случаи не редкость и в наше время. Технические новации не уменьшают вероятность информационных разрывов, провалов, подлогов, они всего лишь предоставляют новые средства как для точности, так и для противоположных процессов.
Переклички Четвертого евангелия с посланиями Иоанна есть, но это именно переклички, не свидетельства того, что автор один. Предположение, что Четвертое евангелие написано первым и отражает воспоминания Лазаря, не означает, что Лазарь писал сам.
Точно так же послания ап. Павла писались не им, он лишь изредка делал приписки — так было принято и в более поздние времена. То есть, заключительная фраза: «Сей ученик и свидетельствует о сём, и написал сие; и знаем, что истинно свидетельство его» — это два предложения. «Сей ученик и свидетельствует о сем и написал сие» — это фраза была написана Лазарем собственноручно. Слова «И знаем, что истинно свидетельство его» — написано, предположим, Иоанном от имени общины.
Люди, которые приписали Четвертое евангелие Иоанну, совершенно не обязательно сделали так из почтения перед Иоанном. Возможно, они не слыхали об Апокалипсисе Иоанна. Возможно, они не считали, что Иоанн Зеведеев и Иоанн — автор Апокалипсиса — один и тот же человек.
Одна из классических ошибок в литературоведении, к сожалению, допускаемая и профессионалами — это недооценка разнообразия литературного и культурного контекста. Мир исследователя неширок, он определяется источниками, а источников по истории ранней Церкви крайне мало. Собственно, евангелия и являются единственными надежными источниками.
Послания и евангелия — как острова в океане. Мы видим острова, но мы не видим огромных горных цепей, которые скрыты толщей воды. Мы не видим глубоких впадин. Мы воспринимаем эти острова как единое целое. Мы невольно переносим на них свои представления о современных религиозных движениях, которые хорошо документированы, представлены в интернете, которые нетрудно изучать в малейших деталях. Но между четырьмя евангелиями могут быть десятки лет и сотни километров и не дошедшие до нас тексты — евангелия других авторов, послания других апостолов. То, что сохранились послания Павла, вообще чудо, учитывая, что он был фигурой маргинальной, отношение к нему апостолов было далеко от благожелательного, и в позднейшей традиции его взгляды развития не получили — ведь это взгляды невероятно анархические, такие люди и такие взгляды плохо вписываются в любой коллектив.
Более того, нынешняя цивилизация намного однороднее древней. Затрудненность средств сообщения и общения — причина огромной пестроты древних культур. Две соседние деревни были более непохожи друг на друга чем две европейские страны сегодня. То, что до нас дошли четыре евангелия и несколько посланий, скорее исключение — от фарисеев и саддукеев не дошло ни единой строчки. Ни единой! Только устные легенды, зафиксированные примерно то же время, что предания об авторах евангелий, спустя сто — полтораста лет после событий.
Но именно в вопросе о Лазаре есть еще два любопытных момента. В современной культуре с 19 века интерес к предсмертному опыту, к возможному посмертному опыту, к опыту клинической смерти очень высок. Этот интерес отмечает переход от принудительной поголовной веры в бессмертие души к агностицизму, не декларируемому, не насаждаемому, но поголовному и базовому. Найти замену вере в квази-научных концепциях спиритизма или «жизни после смерти».
В таком контексте кажется, что люди должны были в очередь выстраиваться, чтобы послушать рассказы Лазаря о загробной жизни. Но люди той эпохи отлично знали всё про загробную жизнь и могли поучить любого воскресшего, что ему говорить и думать. Воскресение их интересовало не как возможность получить информацию о загробном мире, а как возможность вообще избежать загробного мира — серого и скучного, в котором ничего не происходит вообще. Представления о загробных мучениях (и наслаждениях) были новомодными трендами, так же не имевшими широкого хождения, как и в наши дни. Иисус использовал эти представления как оратор, но не более того.
Второй любопытный момент заслуживает подробного анализа, а предварительно можно сказать так: Матфей, Марк и Лука активно пытались так отредактировать Четвертое евангелие, чтобы история Лазаря превратилась в нечто второстепенное. В итоге мы имеем у синоптиков дичайший разнобой в повествованиях о Лазаре и его сестрах.
Не исключен и противоположный вариант: Иоанн переработал синоптиков, изготовив связный и красивый рассказ о Лазаре. Но этот вариант не объясняет разногласия синоптиков между собою.
Есть и вторая ошибка, которую делают даже профессиональные литературоведы (и текстологи, которые соотносятся с литературоведами как археологи с историками). Это недооценка творческого потенциала авторов. В особо скверной форме это убеждение, что автор — лишь рупор коллектива, продукт «среды». Нестор пишет то, что угодно князю, евангелист отражает взгляды того или другого сообщества и т.п. Лев Толстой — зеркало русской революции, как пытался уверить Ленин.
На самом деле, авторы часто создают среду, но никогда не отзеркаливают ее. Если это не сознательные халтурщики-пропагандисты, но таких мало кто читает. Но даже самые отъявленные халтурщики, наемные писаки, беспринципные и гнусные, все-таки люди и что-то невольно от себя добавляют. Это делает текстологию весьма занятной дисциплиной.
Очень странно полагать, что Матфей просто взял Марка и добавил в него заимствований из Луки и каких-то других текстов, не сочиняя ничего сам. Сочинял Матфей Духом Святым или не только этим духом, — отдельный вопрос. Но сводить сочинительство к методу клею и ножниц — это подвариант «пан-вавилонизма», когда на волне ошарашивающих археологических открытий 19 столетия все стали возводить к Вавилону. Все, а не только 60 секунд. Есть в истории новое, и будет, к счастью.