Кирик Иосифов – ровесник, видимо, 18 века. Начинал он свой жизненный путь священником в Преображенском храме в селе Фрязиново. Фрязиново и тогда уже было на границе с Вологдой, теперь вошло в городскую черту.
Храм сохранился, очень простой по архитектуре, кубик с колоколенкой. В приходе числилось 120 домохозяйств, но была одна проблема: по крайней мере две деревни, Хорхорино и Дьяконово, были старообрядческие. В 1733 году велось следствие, видимо, по жалобе священников, с которыми крестьяне осмеливались спорить. Этим могло объясняться то, что приход платил существенно больше других: старообрядцы откупались. Сейчас храм обычно называют Андреевским по одному из приделов.
Кирик женился на Евфимии, дочери священника Филиппа Михайлова, который служил в селе Каргочи, принадлежавшем вологодским епископам. У него было три сына: Иван, родившийся в 1714 году, второй тоже Иван, 1717 года рождения и Петр, 1722 года рождения. Дочь Ефимия родилась в 1727 году. Что старшие сыновья носили одно имя, было не такой редкостью в ту эпоху. Любопытно, что в материалах о кончине о.Кирика он назван Ивановским, и его дети часто назывались Ивановскими. Может быть, Иваном звали деда Кирила, и это «дедичество» превратилось постепенно в фамилию.
В 1723 году епископ перевел его в Преображенский собор Белозерска. Там освободилось место, потому что предыдущий священник о. Иван Васильев самочинно уехал в Петербург. Его пытались вернуть, но безуспешно. Петербург манил как сегодня Москва, и в 1733 году Иосифов тоже перебрался в столицу, но вполне легально.
В Петербурге отец Кирик стал служить в домовой – личной, в собственном дворце – церкви Андрея Ивановича Ушакова. Дворец находится по сей день на Дворцовой набережной, но основательно перестроен. Ушаков – Дзержинский при Петре I. Макс Волошин сострил, что «Петр был первый большевик», хотя все-таки большевики, кажется, родных детей намеренно и собственноручно не убивали, а Петр убил сына. Канцелярия тайного сыска, как тогда именовали чеку, как раз в 1732 году переехала из Москвы в Петербург, на Садовую, 12.
Церковь в своем доме Ушаков устроил в том же 1732 году: с разрешения Синода он перевез целиком иконостас из домового храма Платона Мусина-Пушкина, который из Петербурга как раз уехал, быв назначен губернатором Казани. Именно в этом храме служил тот самый о.Иван Васильев, чьё место занял Ивановский в Белоезерске.
Облачения и иконы Ушаков позаимствовал из бездействовавшей церкви в доме бывшего обер-полицмейстера Петербурга Антона Девиера, который был в ссылке уже пять лет.
У ранних христианских авторов сохранилось не вошедшее в Новый Завет, но явно аутентичное изречение Иисуса: «Кто близ меня, близ огня».
Это и к правителям мира сего относится. Ушаков, правда, не был похож на аскетичного Дзержинского:
«Он производил жесточайшие истязания, но в обществе отличался очаровательным обхождением и владел особенным даром выведывать образ мыслей собеседника» (Бантыш-Каменский).
Даниил Мордовцев:
«Если бы Андрей Иванович жил во времена Сошествия Святого Духа на апостолов, он бы и этих последних непременно допросил бы «с пристрастьем»: что и как? Какие «огненные языки»? откуда сошли? Кто свидетель? Да не было ли в этом деле сообщников?»
Ушаков взял к себе утварь домовой церкви Мусина-Пушкина, а вот о. Ивана не взял, потому что того все-таки «запретили в священнослужении», наказали за самовольный отъезд в Петербург. Хотя сомнения в том, что отъезд был очень уж самовольный остаются, очень уж аккуратно на места, где служил Васильев, назначался Иосифов. Скорее, похоже на клановую поддержку. Так или иначе, в прощении об устройстве домовой церкви Ушаков упоминал, что отец Иоанн «под запретом».
Кажется, свою роль тут сыграл глава Синода митр. Феофан Прокопович, фигура зловещая и почти всесильная. При Екатерине I Прокопович вынужден был делить свое влияние с митр. Георгием Дашковым, которого Петр отличал за участие в подавлении Астраханского бунта. Анна Иоанновна, однако, сразу вернула Прокоповичу все полномочия, а Дашкова сослала сперва в Харьков, потом в Вологодскую епархию, в Спасо-Каменный монастырь. Прокопович продолжил изводить несчастного, и обвинил вологодского епископа Афанасия Кондоиди (грека, с которым Петр I познакомился через Кантемира) в том, что тот делает заключенному поблажки.
Владыка Епифаний оправдывался очень нетривиальным образом:
«Никто душу свою и здравие не положил за врагов своих, кроме единого Христа, до Которого такого божеского примеру не бывало и после Его до скончания века не будет».
Чудовищное кощунство, учитывая, что Христос как призывал любить врагов. К тому же Кондоиди не доказал, что Дашков ему действительно враг. Вряд ли поблажки были, просто Прокопович хотел отомстить Дашкову посильнее. Он добился своего через год: в мае 1734 несчастного забили в колодки и отправили в Нерчинск, где тот и умер через пять лет. Через год, впрочем, умер и Прокопович, но не в колодках, а в золоте и шелке.
Императрица ограничилась выговором Кондаиди. Сопровождавший его настоятель вологодского Софийского собора несколько месяцев как раз и служил у Ушакова в домовой церкви. Когда епископа отпустили, в марте 1733 года, на его место и был назначен отец Кирик с жалованьем 12 рублей в год. Ушаков отдельно приказал Иосифову никого посторонних во дворец не водить и на богослужение не допускать. В наши дни тоже посторонние с улицы в православные храмы, которые завели себе чекисты после перехода с ленинского на православный стиль, не проходят.
В августе 1736 года к отцу Кирику приехал его средний сын Иван, который все это время жил у деда по матери, под Вологдой. Дед умер в 1733 году, теперь ребенок достиг совершеннолетия. А через два месяца, 7 ноября 1736 года, в Петербургском духовном управлении публично выпороли «плетьми нещадно» и отца Кирика, и Ивана.
Выпороли за то, что Иван не присягал императрице. Присяга была в 1730 году, когда Ивану было 13 лет. Дети до двенадцати год не обязаны были присягать. В Вологде, видно, на ничтожный зазор в год не обратили внимания, а в Петербурге обратили. По закону полагалось за такое пороть.
Дело разбирал как раз Андрей Иванович Ушаков, глава Канцелярии тайного сыска, он и подписал приговор.
Не вполне ясно, точно ли тут было одно беспощадие. Дело в том, что в 1736 году шла кампания о набору в армию «лишних» детей священников (с 15 лет). Ивана могли и забрить, ведь в домовой церкви Ушакова ему места не было. Не забрили.
Еще через год отец Кирик написал прошение о переводе в Троицкий собор. Звучит лучше, чем было на самом деле. Это первая церковь Петербурга, рядом с Петропавловской крепостью, теперь на ее месте часовенка. В 1737 году здание было в аварийном состоянии, через пять лет его вообще разобрали и священники были вынуждены служить попеременно то в Петропавловском соборе, то в домовом храме Синодальной Конторы.
Иосиф в прошении писал, что вернуться в Преображенский собор не может, там его место уже занято, а у Ушакова он служит временно. Очень возможно, что после порки отношения его с Ушаковым могли ухудшиться.
21 февраля 1738 года отец Кирик был зачислен священником в Троицкий собор. Но проходит всего полтора года, и новая история. В июне 1739 года все три священника собора ходили по домам прихожан с водосвятием по случаю Троицына дня. Пришли они и в дом чиновника Андрея Уланова. Вдруг настоятель протоиерей Иоанн Семенов увидел в красном углу на полке стеклянный ларчик из Троицкого собора. В ларце хранилось святое миро. За несколько дней до этого Иосифов крестил новорожденного сына Уланова и остановил ларец с миром, потому что направлялся не обратно в церковь, а куда-то еще. Потом, конечно, собирался зайти и вернуть.
Семенов сделал выговор отцу Кирику: оставлять такую святыню не в храме, в доме у мирянина, было категорически недопустимо.
На что отец Кирик ответил:
«Напрасно ты меня нападаешь, полно тебе пружиться! Дурак! А много тебя назвать дураком – половина дурака или без четверти дурак!»
«Пружиться» — это как «пыжиться», корень тот же, что в «пружине».
Непосредственному начальнику сказать такое…
Настоятель написал донос в Духовное управление. Там постановили «за старость телесного наказания не чинить». Назначили штраф в 10 рублей с тем, чтобы деньги пошли на уплату долга какого-нибудь узника долговой тюрьмы и обязали сделать вклад в Троицкий собор: два серебряных позолоченных сосуда для мира и елея. И чтобы просил прощения у Семенова, а потом поработал в Александро-Невском монастыре.
Видимо, Семенову этого показалось мало. Дело ушло в Синод, который постановил отца Кирика выпороть плетьми в присутствии всего духовенства Петербурга.
Попутно выяснилось, что пренебрежительное отношение к святыне у Иосифова не впервые, случалось ему даже дароносицу со Святыми Дарами оставить у доме мирянина, больного купца, которого он причащал. Тоже хотел потом зайти, но не зашел, дароносицу забрал третий священник собора.
После порки Иосифова отправили в Новгород, работать по хозяйству у архиерея.
Через два месяца ему последовала амнистия по случаю воцарения Анны Иоанновны.
8 сентября 1748 года священник Кирик Иосифов, он же Ивановский, умер. Его младший сын Петр служил в том же храме. Кстати, Петр женился в 1741 году на крестьянке из того самого села Фрязиново, где началась эта история.
К сожалению, у этой истории есть еще один невеселый конец. Средний сын отца Кирика Иван стал священником Владимирского собора. Более того, отец Иван организовал строительного нового храма, собирал деньги, и деньги вышли большие, благо в приход входил даже Аничков дворец Разумовского.
Храм вышел огромный и все-таки изящный. Храмовую икону о. Иоанн заказал в Москве: серебряный оклад, алмазы, изумруды, сапфиры, жемчуг… Массивный потир с эмалевыми медальона и по краю обвит изображением тернового венца…
Жил отец Иоанн в доме около собора, был он вдов и бездетен.
20 октября 1770 года, сразу после полуночи, его убили. Перед смертью пытали: «Голова сквозь проломлена, под левою мышкою проколото, поняже против сердца, а ребро проломлено, левая рука на цепи перерезана, правая рука вся изрезана». Восемь ударов ножом.
Грабителей быстро поймали. Это были солдаты Кекскольмского полка. Священника они знали лично, они ходили в собор. Пытали, потому что думали, что у него куча денег, а оказалось 40 копеек.
Храмовая икона упоминается в числе концифскованного властью в 1923 году под предлогом борьбы с голодом. Потом пропала, как и потир.